Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Рецензии
Музыкальная жизнь №12, 2013
Московские воскресения Бриттена
Алексей ПАРИН
 
 

Не пугайтесь – это не опечатка в заглавии. Да, четыре воскресенья подряд в Москве по вечерам играли камерную музыку Бриттена. Но играли так, что эти вечера можно смело назвать и творческими воскресениями великого английского композитора. Ему исполнилось 100 лет в день Святой Цецилии, 22 ноября, а последний из серии концертов состоялся аккурат в Первый Адвент, 1 декабря. Вот и не верь в сакральность дат и цифр!
Пикантную подробность этим четырем вечерам придает сопоставление, даже сталкивание русских исполнителей и британских музыкантов, «держателей тайны». Первые три концерта – фестиваль «Бриттеновские вечера в Большом», который замыслил и провел Алексей Гориболь, а все четыре принадлежат к «Сезонам Бенджамина Бриттена в России». В конечном счете игру на поле английского композитора можно было бы назвать «Гориболь против Бостриджа». Нам с вами предстоит отсмотреть и отслушать все четыре тайма этой напряженной игры.

Триптих в Большом театре
Алексей Гориболь не с бухты-барахты взялся за Бриттена, по случаю юбилея. Он давно уже предъявлял публике свое сопряжение с музыкальной вселенной этого классика ХХ века, и всякий раз мы убеждались в глубине проникновения. Одно из воспоминаний отправляет нас на «Декабрьские вечера» 2009 года, где в целом концерте Бриттена под началом Гориболя ярче всего прозвучал кантикль «Авраам и Исаак». Может быть, в серии вечеров 2013 года именно это произведение и стало той главной мишенью, на которой проверялись точность и хватка двух исполнительских групп.
Гориболь – мастер концертной композиции. Всем трем вечерам он задал ясную, четко очерченную структуру, помимо всего прочего, облегчавшую восприятие для тех, кто слушал эту музыку впервые. В искусном пианисте с отточенной и богатой техникой, с любовью к броским и открытым акцентам живет и вальяжный шоумен – но не надо пугаться этого внезапного вскакивания с места через полсекунды после последней ноты: у кого-то погружение в музыку требует медленного рассредоточения, а у кого-то – сильного телесного жеста. Гориболь исходил музыкальную вселенную Бриттена вдоль и поперек и потому в любом из камерных жанров чувствовал себя как рыба в воде. На его энергии и держались структуры всех трех вечеров, притом что на третьем концерте он выступал не так уж много, в конце каждого отделения.
Конечно, прежде всего Гориболь представил в концертах вокальную музыку Бриттена, тем более что жизненный союз с Питером Пирсом регулярно побуждал композитора приносить партнеру знаки любви. И тенор стал в связи с этим основным голосом двух концертов – первого и третьего. Но не в одном лице, а во многих. В первом концерте основная ноша выпала на Марата Гали с его изощренной музыкальностью и вниманием к элегантной стильности. Один из самых сложных циклов, «Семь сонетов Микеланджело», первое объяснение в любви Бриттена Пирсу, требовал от певца недюжинной воли и умения. Но вклад виртуоза Максима Пастера оказался тоже немалым, и в нахождении верных красок ему помогало психологическое чутье, способность напрямую связывать вокальные краски с внутренним посылом. В концерте, где исполнялись фрагменты опер Бриттена, соперничали Борис Рудак и Богдан Волков. Первый показал профессионализм и сосредоточенность, ансамблевое чутье и ответственность, но Волков в своих распевах фантомного Куинта из «Поворота винта» распавлинил такой ослепительный голос, устроил такие волхвования, что публика готова была идти за ним, как мальчик Майлс, хоть на край света.
Во втором концерте основой стали инструментальные пьесы. «Светские вариации» для гобоя играл мягко и искусно Иван Паисов. В своем «слове о Бриттене» интеллигентнейшая Людмила Ковнацкая (она же подготовила превосходный буклет) правильно указала на то, что музыка Бриттена идет прямым ходом к чувствам отдельного человека, обладает способностью вызвать бытийный, экзистенциальный интерес. И музыка гобойных вариаций поначалу привлекала только изяществом линии, элегантностью заданий для музыканта – но потом пылко развернула свое пронзительное человеческое измерение. Нина Рябчиненко в Сюите для арфы блеснула безупречной техникой и заставила струны своего сладкозвучного инструмента стать трансляторами глубинных переживаний. Конечно, Соната для виолончели и фортепиано заставила вспомнить того, кому она посвящена, – непревзойденного Мстислава Ростроповича, верного друга Бриттена и Пирса. Петр Кондрашин и Алексей Гориболь жили одним дыханием, высказывались через звуки с большой искренностью, без какого бы то ни было пережима. И инструментальный «блок» стал своего рода «театром в театре», законченной цельной конструкцией.
Певцы Большого театра – Светлана Шилова с ее роскошным бархатным голосом и Николай Казанский с его европейски сфокусированным звуком – оказались достойными партнерами Гориболя. А Надежда Карязина в «Четырех кабаретных песнях», что называется, оторвалась по полной программе – тут нам предъявили артистический блеск высшего разряда. Третий концерт «прошелся» по операм Бриттена, и тут перед нами развернулась броская панорама молодых талантов из Молодежной оперной программы. Пальма первенства здесь оказалась у Александры Чухиной, особенно отличившейся в прихотливой Колыбельной из «Поругания Лукреции», и Ольги Кульчинской, одним махом перевоплощавшейся из простодушной девочки Флоры в снедаемую внутренними демонами Гувернантку («Поворот винта»). Нельзя не отметить и блестящую, отмеченную горением работу пианистов третьего вечера – Артема Гришаева, Елизаветы Дмитриевой и особенно Сергея Иорова.
В целом проект Гориболя отвечал на вопрос – а можем ли мы сегодня поднять Бриттена вокального своими силами? И уверенно отвечал: да, можем. Выросло новое поколение певцов, которые достаточно «европеизированы». И если кое-когда мелькало недостаточное внимание к английской фонетике, то тень стилевого непопадания не проскальзывала ни над одним номером.
В первый вечер в произвольном порядке (связанном со структурой концерта в целом) прозвучали все пять Кантиклей Бриттена. Второй кантикль, своего рода миниопера «Авраам и Исаак», превзошла в интерпретации Марата Гали, Олега Рябца и Алексея Гориболя все достижения концертов. Рябец проявил свои тончайшие лирические качества и в песнях Пёрселла в обработке Бриттена. А в кантикле на протяжении почти двадцати минут исполнителями владело единое ощущение духовного пространства. Они словно вошли в какой-то светящийся купол и купались там в лучах озарения. Сакральность обрела ясные, непретенциозные, человеческие очертания.

Британский десант
«Бриттеновские вечера в Большом» проходили в рамках «Сезонов Бенджамина Бриттена в России» под эгидой Британского Совета и Фонда Бриттена-Пирса. Те же институции организовали вылет «британского десанта» – трех певцов, трубача и пианиста; на сей раз концерт состоялся в Малом зале консерватории. Если новоиспеченный Бетховенский зал Большого театра, где проходил фестиваль Гориболя, пока что чужд лирическим воспоминаниям по причине «ненамоленности», то как раз Малый зал этими воспоминаниями так и дышит. Здесь многие камерные произведения Бриттена в свое время впервые являлись публике, и люди старшего поколения таят в себе трепет от тех первых впечатлений.
Трех певцов, сказал я. Но вообще-то надо сказать: Иэна Бостриджа и еще двух певцов. Потому что Бостридж как артист затмевает кого угодно. На концерте в Малом зале он пел в первом отделении Генри Пёрселла – «Плач на смерть королевы Марии» – и пел так, как будто королева только что умерла и лежала рядом, в артистической. Интенсивность проживания музыки была какой-то неправдоподобной. Певца выкручивали конвульсии сострадания, мучения, отчаяния. Он на глазах у нас переживал нервный срыв. Рядом с этим ровное, гладенькое, аккуратное пение контратенора Йестина Дэвиса выглядело бледно, баритон Питер Колман-Райт казался несколько «подыстраченным» от времени, а пианист Джулиус Дрейк проявил себя разве только в песнях Бриттена сколько-нибудь интересно. В песнях Пёрселла его туше казалось непригодным, совсем не в духе нашего «аутентистского» времени.
Во втором отделении Бостридж не сходил со сцены – он спел один и в ансамблях все пять кантиклей Бриттена подряд. Наибольшей силы он достиг в сольных номерах, а пронял нас «до печенок» кантикль на стихи Эдит Ситуэлл, с его подвываниями валторны, горестный, рвущий душу, расхристанный. Впрочем, и два других соло Бостридж пел «на разрыв аорты», невропатически истово. Через все его тело проходили психические разряды.
А вот «Авраама и Исаака» Бостридж и Дэвис спели как драматическую сценку, а вовсе не как медитацию. От сакральности здесь не осталось и следа. Темпы казались неосмысленными, случайными. Игра Дрейка с ее отстраненностью и сухостью никак не удовлетворяла. Странная история! Гориболь сотоварищи вовлек нас в свой, выстраданный и наколдованный мир Бриттена, а среди посланцев туманного Альбиона только одному Бостриджу удавалось нас убедить в возможности другой интерпретации. Но на то и артистическая гениальность британского тенора, что она устоит против напора любой параллельной трактовки. Оказывается, в Москве мы теперь очень даже «сами с усами» и многое можем, если правильно пользуемся европейской помощью.

Рождественская интерлюдия
Тут я опять не удержался от игры слов. До Рождества было еще далеко, стукнул только день Святой Цецилии, 22 ноября, когда Бриттен появился на свет 100 лет назад. Но Геннадий Рождественский, который лично знал Бриттена и многажды исполнял его музыку с успехом и славой, решил сделать имениннику королевский подарок и исполнить одно из его самых герметичных произведений – церковную оперу «Блудный сын», благо в его распоряжении имелась сцена Камерного музыкального театра имени Б.А. Покровского (где он служит музыкальным руководителем). Тем более что опера была посвящена Бриттеном Дмитрию Шостаковичу, не чужому нам художнику.
К тому же и в сегодняшнем Камерном есть отличные исполнители на все четыре партии – два тенора и два баса. Борислав Молчанов в «Холстомере» блеснул лицедейской броскостью и гротескной пикантностью – тут он оказался более чем на месте в роли Искусителя, втянувшего слабого человека в «некрасивую историю». Этого слабого человека, Младшего сына, своим красивым голосом поет Игорь Вялых, по праву занявший место одного из премьеров театра: в нем есть тот лиризм, то обаяние, та теноровая сладость, которые служат оправданием всех «похождений повесы». Многоопытный Алексей Мочалов сумел показать в скупом рисунке партии и роли движения души Отца, а всегда привлекающий максимальной актерской самоотдачей Алексей Морозов выразил ущербную зависть Старшего сына с лихой прямотой.
Музыка, сложная для понимания и одновременно строгая и емкая, под руками Рождественского обретала удивительную естественность. Сопряженность со старинным ритуалом, притчевость с ее суховатостью не ставились во главу угла. Английский язык у солистов звучал убедительно, стилистика отличалась внятной корректностью. Оркестр послушно внимал мощной воле Рождественского. Мы опять убеждались в том, что Москва превратилась в европейскую музыкальную столицу, где и с вокальными тонкостями дела не так плохи.
Что касается театрального решения (режиссер Михаил Кисляров, художник Ася Мухина), то я позволю себе подробно на нем не останавливаться, чтобы не смазывать общую праздничную картину: решение не показалось лично мне ни адекватным, ни оригинальным.
А в целом Москва может похвастаться тем, что отпраздновала юбилей Бенджамина Бриттена со вкусом и размахом.

 
 
   
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2014
Журнал Музыкальная жизнь