Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Интервью
Музыкальная жизнь №1, 2014
Борис БЕРЕЗОВСКИЙ:
Не верю в систему звезд
 
 
Имя пианиста Бориса Березовского хорошо известно российской публике. Несмотря на то что, выиграв в 1990 году Конкурс имени Чайковского, он почти сразу переместил свои творческие интересы на Запад, отечество все же не забывал, регулярно появляясь на главных столичных площадках, а потом и в регионах. Эта беседа состоялась в Новосибирске, во время Рождественского фестиваля: в этом городе музыканта обожают – за неординарность музыкальных идей и европейское качество пианизма. Что думает сам Борис Березовский о состоянии современного пианизма, и хорошо ли быть гражданином мира – об этом мы поговорили после его сольного концерта.
Евгения КРИВИЦКАЯ
 

– В Новосибирске вы сыграли Дебюсси. Кажется, раньше в ваших программах этот композитор почти не встречался?
– Мое увлечение Дебюсси началось примерно год назад, и я только в начале постижения его творчества. До этого из французов я много играл Равеля и, если сравнивать двух композиторов, меня поражает в сочинениях Дебюсси, насколько они красивы и как их просто и удобно играть. Равель гораздо более сложен в техническом отношении. Исполнять Дебюсси невероятно приятно. Мне близко и то, что в его изысканнейших гармониях я ощущаю джазовую основу и воспринимаю его еще и как гениальнейшего джазового композитора.

– В этом сезоне у вас запланировано выступление с оркестром «Русская филармония» и дирижером Дмитрием Юровским? Вы уже сотрудничали с ними?
– Нет. Но мой менеджер побывала на одном из выступлений «Русской филармонии» и сказала, что это замечательный коллектив. Так как сам я мало слежу за концертной жизнью, то доверился ее рекомендации.

– Что в программе?
– Четвертый концерт Рахманинова и Концерт Хачатуряна.

– Интересное сочетание…
– Недавно играл Хачатуряна в Петербурге, с Уральским филармоническим оркестром: музыка изумительная, теперь этот концерт – один из моих любимых. Концерт относится к ранним сочинениям композитора, когда он удивлял и темпераментом, и находками в гармоническом языке. Первая часть довольно мрачная, в «черных» тонах, и совершенно не ассоциируется с «официальным» Хачатуряном.

– В вашем репертуаре есть еще подобные раритеты?

– Первый концерт Метнера.

– А Шёнберг, Хиндемит?
– Нет, это, пожалуй, та часть музыки, которую я не воспринимаю, к сожалению.

– Много лет вы упорно пропагандировали творчество Метнера, организовывали фестивали. Любовь к Дебюсси не вытеснила его из вашего сердца?
– Нет, хотя я сейчас немного сдался и уже не играю крупные формы, но часто включаю «Сказки». Они гораздо легче воспринимаются публикой ввиду их компактности и наличия программной основы.

– Сдался – это как?
– Три года назад я играл метнеровскую сонату «Ночной ветер»: как мне показалось, очень удачно по интерпретации. И когда слушатели все равно мне потом говорили, что ничего не поняли в этой музыке, то я испытал определенное разочарование – не в музыке, а именно в публике и, чтобы не мучить людей, перешел в формат «легкого» Метнера.

– Надо же, а в учебниках по истории музыки можно прочесть, что он традиционалист, консерватор…
– По формам – да, а вот фактура усложнена до предела – гармонически, полифонически. Слух не успевает «обработать» и усвоить информацию, понять тонкие переплетения тематического материала – красоты, очевидные для профессиональных музыкантов. Ведь Метнер по происхождению был немцем, и его идеалом в музыке являлся Бетховен, он следовал его принципам. Для нас, пианистов, это все крайне интересно, но публика большую часть технических ухищрений просто не улавливает.

– В прошлом сезоне Марк-Андре Амлен исполнял один из Концертов Метнера в Москве, в Светлановском зале. Может быть, его интерес к нему возник под влиянием вашей деятельности?
– Не думаю. Он давно включает Метнера в свои программы, параллельно со мной, как и я, к примеру, играю транскрипции Годовского. Подобного рода репертуар всегда интересует пианистов, в том числе и Метнер, но ему никогда не завоевать популярность, сравнимую с Рахманиновым, Шопеном.

– А новое поколение современных пианистов вам известно?
– Знаю немногих, просто не успеваю регулярно бывать на концертах. Слушал Юрия Фаворина – великолепного музыканта; в Англии появился, на мой взгляд, замечательный молодой пианист Бенджамин Гросвенор. Мог бы, вероятно, назвать еще три-четыре имени…

– В чем вы видите свою миссию?
– Не думал над этим. Меня волнует скорее нынешняя ситуация в концертной жизни. Хотел бы разрушить систему звезд, в которую я совершенно не верю.

– При этом занимая в этой системе не самое последнее место?
– Да. Я не боюсь об этом говорить, так как знаю себе цену. Но создавать идолов, как было, к примеру, в случае с Рихтером, – в этом есть большая неправда. Проводили ведь эксперименты, ставя студентам анонимно его записи, и тогда Рихтер подвергался жесточайшей критике… На наше сознание огромное влияние оказывает магия имени, люди начинают любить созданный имидж. Если бы у меня была возможность, я бы организовал что-то вроде Ассоциации, поддерживающей молодых пианистов, чтобы они могли больше выступать, чтобы привлекать к ним внимание. У нас много талантливой молодежи, а на большую сцену они далеко не всегда попадают. Я считаю порочной систему, когда одним все, другим – ничего. Хочется найти людей, способных помочь реализовать эту идею. Но пока это лишь мечты.

– Что питает творческое воображение?
– Самые неожиданные вещи, например театральные постановки. Перед приездом в Новосибирск я посмотрел «Братьев Карамазовых» Константина Богомолова во МХТ, о котором сейчас говорят так много разного. Лично мне очень понравилась его постановка, и сама идея привнести нечто современное на исполнительском уровне в классику возникла именно под влиянием этого спектакля. Я не играл сейчас Четвертый концерт Бетховена серьезно, потому что не чувствовал в тот момент эту музыку как что-то, к чему я страстно привязан. Понятно, что это – абсолютный шедевр, и надо как-то выкручиваться из сложившейся ситуации, и тогда начинаешь даже немного «хулиганить» на сцене, то есть вести свой диалог с композитором. Я получил от этого удовольствие.

– А как же принцип, что артист должен стать посредником между композитором и публикой, бережно доносить идеи автора, а не стебаться – не постесняемся назвать вещи своими именами!?
– Вопрос, конечно, тонкий, но думаю, от субъективности не уйти. В этом и есть прелесть исполнительства, что каждый играет по-своему. Что такое объективность в искусстве? В музыке, считаю, ее нет, все проходит сквозь призму личного восприятия композитора – что-то бывает ближе, что-то отчуждает. Нет четких критериев понятия «объективность».

– Несколько лет назад вы играли все пять концертов Бетховена в один вечер. С каким чувством?
– С пиететом перед великой классикой. Может быть, сейчас его меньше, все ведь в жизни меняется: в данный момент я увлечен, как уже говорил, французской и русской музыкой, а немецкая, к примеру, отошла на второй план.

– То есть в одно прекрасное утро просыпаешься и понимаешь, что любишь Дебюсси?
– Именно так. Увлекаешься, и остальное уже становится не таким интересным. Какой смысл бороться месяц со сложностями в сочинении Шумана, когда легко получается что-то другое?!

– Так странно слышать о трудностях от пианиста, имеющего репутацию абсолютного виртуоза, способного вроде бы сыграть все что угодно!
– Речь идет не о технических проблемах, а о художественных. Моя цель – получать на сцене удовольствие от того, что я делаю.

– А слушатели в зале?
– Главное – мое состояние, чтобы мне было комфортно в музыке. А если приходится бороться с композитором, с его идеями, то предпочитаю просто не играть, отложить. Со временем, бывает, решение приходит само.

– Вы объездили почти весь мир. Каковы ваши культурно-географические приоритеты?
– Мне очень нравится Япония – обожаю их культуру, людей, достигших такого невероятного расцвета, как нации. Там, замечу, одна из самых лучших в мире публик, в том, что касается западной классики, ее знания, понимания. Может быть – самая лучшая. Там многие коллекционируют разные записи, слушают, сравнивают, перечеркивая стереотипы, связанные с менталитетом восточного человека. Я сам сейчас изучаю японский язык, чтобы глубже понимать эту страну.

– Не собираетесь сделать Японию местом постоянного проживания?
– Нет, я понял, что надо жить там, где родился. Мне очень хорошо в России, и вообще, как в популярном анекдоте, не надо путать туризм и эмиграцию. Теперь я с большим удовольствием гастролирую на Западе: раньше меня ужасно раздражало постоянное собирание бумажек по налогам, бесчисленные банковские карточки, которые необходимо было заводить. Зато теперь я с удовольствием бываю во Франции, потому что мне не надо брать чек в ресторане за каждую выпитую чашку кофе. Когда я жил в Бельгии, мои соседи половину своего времени тратили на эти подсчеты и отчеты. Не понимаю, как можно так существовать.
Вернувшись в Россию, я обрел дом – ведь как бы ты хорошо ни жил в другой стране, ты все равно чувствуешь себя чужим. У меня так по крайней мере. Тут я обрел привычные нравственные и культурные ценности и безумно рад этому.

 
 
   
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2014
Журнал Музыкальная жизнь