Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Рецензии
Музыкальная жизнь №4, 2014
Художественная и гражданская акция
 
Московские меломаны в календаре сезона заранее отмечают даты в конце марта – начале апреля. В эти дни проходит Международный фестиваль Мстислава Ростроповича, и концерты с каждым годом становятся все более эксклюзивными – по исполнительским силам, по репертуару, вызывая сильнейший интерес. Перелистать фестивальный буклет и поделиться впечатлениями от услышанного взялись Евгения КРИВИЦКАЯ и Ольга РУСАНОВА.
 
 
О.Р.: Международный фестиваль Ростроповича проводится уже пятый раз, и к этому первому маленькому юбилею он выработал жесткий формат, который в каком-то смысле является оптимальным.
Что я имею в виду? Фестиваль сжат, не растянут во времени. 10 дней – 8 московских концертов, и публика не теряет нить повествования, сравнивает, обсуждает увиденное и услышанное. Мы же знаем: как только в Москве затеваются двух-трехмесячные проекты, в них начинают теряться конкретные события. Отрекламировать все невозможно, и люди растекаются по другим местам. А здесь как раз все сосредоточились на фестивальных вечерах.
Еще мне нравится в этом фестивале взвешенность программы, где всего понемногу. Есть и уже обкатанные вещи, но много и открытий. Состоялась российская премьера неоконченной оперы Шостаковича «Оранго» – это стало своего рода громом среди ясного неба. Давно мы не открывали для себя новые произведения наших классиков. Неловко, конечно, что за рубежом узнали о нем первыми – в Америке, потом в Британии. Но, слава богу, что до нас тоже докатилось, что это вообще в России случилось. Событие, я считаю, важнейшее – не столько потому, что «Оранго» уж такое грандиозное произведение. Но приехала вся семья Шостаковичей – даже дочь Дмитрия Дмитриевича Галина, которая живет в Америке, и которую мы давно не видели в России. Музыка яркая и броская. Жанр – политический памфлет – раритетный! И сюжет – о получеловеке-полуобезьяне, с убойной сатирой в духе «очень холодной войны» (тогда коммунизма и капитализма) – опять кажется актуальным.
В афише попадались, конечно, и популярные произведения, но все-таки основной акцент поставлен на не самых растиражированных именах: Брукнер, Сибелиус, Бриттен. Смещение в сторону такой, не мейнстримовской, классики подразумевает привлечение публики прежде всего искушенной, профессиональной. Но не только. Это шанс и для широкой публики «расти над собой». В одной программе гурманские вещи могли сочетаться с известными, шлягерными, объединяя эти разные аудитории. Например, так было в концерте Штутгартского оркестра (скрипичный концерт Сибелиуса и Четвертая симфония Брукнера) и концерте-открытии Лондонского оркестра «Филармония» (Третья симфония Бетховена и Пятая Брукнера). Это хорошо продуманная репертуарная стратегия, на мой взгляд. Европейский подход, пригодный именно для больших фестивалей.
Далее. В этом году мы открыли для себя новые имена: например, дирижера Стефана Денева, руководителя оркестра Штутгартского радио: как и сам оркестр, он дебютант московской сцены. Норвежский виолончелист Трулс Морк – тоже у нас впервые… Дирижер Эса-Пекка Салонен – для Москвы почти открытие, точнее – открытие заново (он выступал здесь единственный раз около десяти лет назад). Болгарская пианистка Пламена Мангова – не первый раз в Москве, но впервые имела такой огромный успех с Первым концертом Равеля и тремя бисами… Многие поразились: как это не замечали ее раньше!
В целом же, что важно, фестиваль вылился в парад оркестров. В этом смысле художественный руководитель Фестиваля Ольга Ростропович точно угадала, чего не хватает Москве – с тех пор как Фестиваль симфонических оркестров прекратил свое существование, мы потеряли оркестровую панораму мира. Вот она ее и восполняет, привозя оркестры первого ряда.

Е.К.: Перелистаем фестивальную хронику, чтобы оценить каждое событие. Тем более что здесь не встречалось слабых программ. Россия была представлена единственным коллективом – РНО. Публику привлекло то, что Михаил Васильевич Плетнев выступил не только как дирижер, но и пианист. Многие прицельно шли на него, а заодно – послушать редкозвучащую Вторую симфонию Сен-Санса.

О.Р.: Кстати, именно на этот концерт билеты публика буквально смела. Хотя мне не кажется, что это самый удачный концерт в биографии коллектива.

Е.К.: Но ожидания были огромны.

О.Р.: Мы же знаем, в чем особенно силен Плетнев: он часто играет абсолютные раритеты (музыку Николая Голованова, Александра Глазунова, например, скандинавских композиторов) или играет известные сочинения так, как никто другой. И именно эксклюзива от него и ждем. А тут Концерт № 24 Моцарта, симфония Сен-Санса – меня интерпретации ни того, ни другого не поразили. И даже возникло ощущение, что эти сочинения не особенно близки самому Михаилу Васильевичу.

Е.К.: Плетнев переживает разные периоды в творчестве. Сейчас момент, когда он вновь вернулся к фортепиано и пытается нам передать какое-то послание. Думается, что ему это послание важнее, чем материал, через который он его передает. Слушала его в разном репертуаре – в Скрябине, Шумане, Моцарте. Всюду были одинаковые черты: нарочитая сдержанность и аскетичность, преобладание меланхолического, даже пессимистического настроения. Выбор в данном случае до-минорного концерта Моцарта тоже не случаен, он вписывается в эту общую трагическую линию.
Но мы собирались пойти с начала, то есть с открытия и выступления лондонского оркестра «Филармония» с его руководителем Эсой-Пеккой Салоненом (напомню, это были «Героическая» симфония Бетховена и Пятая Сибелиуса). Прежде всего все слушали сам оркестр. Запомнилось их piano, потрясающая градация нюансов, доходящая до бесплотного шороха. Оркестр остался в памяти изысканным звучанием. Что до трактовок – Салонен строит развитие музыкальной драматургии на полярных контрастах. Причем он собирает главную кульминацию к концу произведения – и в этом есть ощущение некой театральности. Так было и в Бетховене, и в Сибелиусе, а также и в «Оранго», и в Четвертой симфонии Шостаковича, сыгранных в следующем концерте. В этом есть определенный прием, манера выстраивания целого.

О.Р.: По поводу концертов этого оркестра были, пожалуй, самые шумные споры в кулуарах. Я ожидала, честно говоря, чего-то большего от концерта-открытия фестиваля. Субъективный момент заключался в том, что еще свежо воспоминание о гастролях Венских филармоников и Кристиана Тилеманна с симфониями Бетховена. В трактовке Третьей симфонии некоторые критики отдали предпочтение Салонену, что меня удивило. На мой-то взгляд, невозможно сыграть ее более аутентично, правильно, по-немецки, чем Тилеманн. Поэтому – опять же – на мой взгляд, в программе открытия «одеяло» перетянул на себя Сибелиус: тем более что прозвучала не только Пятая симфония, но и «Грустный вальс» на бис. Мне показалось это более чем естественным: Салонен – финн, и финский классик по определению должен быть ему ближе. Да и лондонцы – не немцы. Словом, этот концерт мне понравился именно исполнением Сибелиуса.
К тому же, как и многое на этом фестивале, Пятая Сибелиуса прозвучала чрезвычайно актуально. Эта музыка донесла до нас дыхание Первой мировой войны (симфония датируется 1915 годом), так что даже страшновато стало.
 
 
Е.К.: К Пятой симфонии Сибелиуса были претензии, что она-де рваная по форме. Но, может быть, это отражение процессов того времени, которые не предполагали гармонии?

О.Р.: Может быть. Мне в этой симфонии особенно запомнился финал – с темным, тягучим, очень скандинавским звуком. Какое-то предчувствие беды, которая на самом деле уже случилась и несет с собой новые и новые беды. Потом, по ходу фестиваля, эти ощущения еще более усилились: и в «Оранго» (1932), и в Четвертой Шостаковича (1936), и особенно – в «Военном реквиеме» Бриттена, исполненном другим лондонским оркестром – Филармоническим – под управлением Владимира Юровского. Выбранные без всякого подтекста, эти сочинения оказались созвучны сегодняшним тревогам и стали своего рода напоминанием и предостережением.
Ну, а завершая разговор о Салонене и его оркестре, хочу сказать, что много споров, в том числе в соцсетях, вызвало исполнение «Оранго» Шостаковича. Главный аргумент оппонентов: стоило ли вытаскивать то, что сам Шостакович положил в «долгий ящик»?

Е.К.: Мой интерес к «Оранго» был ознакомительным: нашлось новое произведение классика, а вдруг – шедевр? Как выяснилось, эскиз, не выросший во что-то самодостаточное. Святослав Бэлза довольно подробно рассказал историю создания и детали сюжета оперы, но во время исполнения уследить за происходящим было сложно. Возможно, стоило ввести роль чтеца, который бы дополнил картину, тем более что известен первоисточник – в основе лежит рассказ А. Сторчакова. Понимание затруднялось отсутствием четкой артикуляции. Пели английские вокалисты, они старались донести смысл слов (особенно Стивен Пейдж в роли Весельчака), но все же русский язык – не их родной, и текст там, насколько можно было разобрать, изобиловал оборотами из бытовой речи. Да и не все солисты обладали необходимой для Большого зала консерватории объемностью голосов.
И еще одно соображение. Опера не закончена, это по сути фрагмент. Исполнять его просто так, как музейный экспонат, на мой взгляд, не имеет смысла. «Оранго» мог бы вписаться в контекст других театральных произведений Шостаковича (балета «Болт», например, фрагмент из которого в «Оранго» звучит).

О.Р.: Мне тоже хотелось бы больше информации, возможно, и полного текста «Оранго». Вообще в фестивальном буклете много сведений, но почти исключительно об исполнителях, а не о произведениях («Оранго» как раз исключение). Однако при такой эксклюзивной программе, как на фестивале Ростроповича, информация о произведениях не менее, если не более важна.

Е.К.: Идем дальше. И сразу – еще один яркий акцент фестивальной программы: два вечера оркестра Радио Франс с его шефом Мюнг-Вун Чунгом.

О.Р.: Не скрою, я очень их ждала. Оркестр во главе с Чунгом уже дважды приезжал в Москву: выступал на Фестивале симфонических оркестров в 2006 году и в Московской филармонии в 2010 году. Дирижер оставил потрясающие впечатления – прежде всего как тонкий интерпретатор французской музыки.
На сей раз первый из двух концертов предполагался полностью французским: Берлиоз, Равель, Сен-Санс. Но с Третьей симфонией Сен-Санса (с органом) не задалось: орган БЗК оказался в нерабочем состоянии, и программу поменяли. Замена получилась в точку: «Картинки с выставки» Мусоргского в оркестровке, естественно, Равеля! Это была просто феерия. Мюнг-Вун Чунг, мне кажется, открыл нам наши «Картинки» заново, как какое-то невероятное, свежее оркестровое сочинение. Здесь каждый звук, каждая деталь, каждый нюанс были существенны и важны. Каждое соло в моей голове отзывалось мыслями: «Боже, какой саксофон!», «Боже, какой фагот!» и т.д.

Е.К.: Единственная проблема была у трубы в пьесе «Два еврея»…

О.Р.: Я даже не заметила. Эта пьеса мне показалась просто феноменальным номером – как и «Баба яга», «Быдло» и все остальное. У меня в сознании произошла даже странная, феноменальная вещь: все картинки будто бы материализовались, стали проноситься в голове, как иллюстрации музыки. Стало казаться, что Мюнг-Вун Чунг мне, лично мне, рассказывает сказки – иногда страшные и жалостливые, иногда героические, былинные. Настолько он играл образно и захватывающе интересно. Подобного эффекта с детства не припомню: чтобы до такой степени тебя смогли затащить внутрь, в партитуру! Хотя ничего внешнего, никаких эффектных поз и специальных усилий «Арина Родионовна» за пультом, то бишь Чунг, не предпринимал. Стоял себе спокойненько этот корейский человек, а все гадали: как ему удается столь глубоко проникнуть в наше национальное – исконное – сказочное – русское! Мне кажется, это был настоящий подарок к 175-летию Мусоргского, которое в Москве почти никак не отметили.

Е.К.: В этом концерте мы открыли для себя замечательную пианистку Пламену Мангову. Она уже играла в Москве, в Малом зале консерватории в ноябре 2011 года на фестивале к 80-летию своего учителя, Дмитрия Башкирова. Тогда ее приезд прошел почти незамеченным, а сейчас она, конечно, привлекла к себе внимание. Яркая, абсолютно свободная пианистка, владеющая всеми ресурсами техники. У нее прекрасно звучал рояль, чувствовался осознанный подход к стилистике Первого концерта Равеля. Все-таки фирменное отличие школы Башкирова – он воспитывает думающих пианистов.

О.Р.: Кстати, я знаю, что они с Чунгом репетировали до исступления, работали буквально над каждым тактом равелевского концерта. А вообще, на мой взгляд, Мангова покорила зал более всего своей искренностью, естественностью и разносторонностью. Напомню, она щедро исполнила «на бис» аж три (!), притом совершенно разных номера: «Два танца» Хинастеры, мазурку Шопена и песню Шуберта «Атлас» в транскрипции Листа. Вот тут и продемонстрировала настоящий блеск. С каждым бонусным произведением зал все более «заводился». Со сцены Пламена ушла триумфатором.

Е.К.: Еще один «новый» солист – Трулс Морк, выдающийся норвежский виолончелист. Европейская звезда, почему-то никогда не восходившая на российском небосклоне. Я знала о нем давно, так как бывала в Ставангере на фестивале камерной музыки, который он, собственно, и организовал много лет назад. И там его имя произносят «с придыханием». В Большом зале консерватории он обаятельно сыграл Концерт Гайдна до мажор, доставив публике удовольствие. Конечно, после такого знакомства хочется, чтобы все эти замечательные солисты к нам еще вернулись и показали себя в каком-нибудь еще репертуаре.

О.Р.: Симфонический оркестр Штутгартского Радио и дирижер Стефан Денев также впервые в России.

Е.К.: О нем говорили, что он сын Катрин Денев, что в дальнейшем не подтвердилось. Да это и неважно: с первых тактов сюиты «Возвращение Лемменкяйнена» дирижер завоевал симпатию зала.

О.Р.: Вообще это интересное сочетание – французский дирижер и немецкий оркестр. И я согласна, что оркестр сразу явил свой высокий профессиональный уровень в этой короткой пьесе. Но потом для меня наступил момент разочарования. Николай Цнайдер, который взялся за игранный-переигранный Концерт Сибелиуса, представил его далеко не блестяще. Среди коллег были и другие мнения, но лично я, придя домой, включила запись Исаака Стерна, и мои ощущения подтвердились. Меня разочаровали «шатающийся» ритм в финале, который установился только к репризе, отсутствие упругости в рисунке главной темы. Претензии и к качеству звучания скрипки, особенно в лирических эпизодах, где хотелось «волшебного», чарующего звука. Может быть, артист был не в форме, но жаль, что и оркестр в этом сочинении как-то поблек. К счастью, во втором отделении, в Четвертой симфонии Брукнера штутгартцы взяли реванш. Я наслаждалась тембральной красочностью их солистов, особенно валторны, у которой в этой симфонии тяжелейшая партия. На ней строится чуть ли не вся симфония, и валторнист справился со своей задачей превосходно. Мало того, что это был безупречный (ну хорошо, с одной-единственной помаркой), красивый валторновый звук. Я внимательно наблюдала за ним в бинокль и была потрясена его выносливостью, прямо-таки многожильностью, при этом – без следов внешнего напряга. Таких валторнистов в мире очень мало. Кстати, я обратила внимание и на необычную для наших оркестров рассадку. Музыканты расположились на трех уровнях: струнные на авансцене, деревянные и медные духовые за ними на подиуме, а контрабасы и ударные еще выше – третьим рядом.

Е.К.: Но ведь и Владимир Юровский точно так же поступил, играя в финале фестиваля Вторую симфонию Брукнера. Вероятно, это немецкая традиция подобной рассадки.

О.Р.: Такая рассадка при очевидных плюсах имеет и минусы: сидящие в партере оказываются в невыгодном положении, звук летит как бы над ними, сразу в зону амфитеатра. Кстати, в кулуарах активно муссировали тему, что этот чудесный оркестр выступает чуть ли не в последний раз.

Е.К.: Это не слух – так было объявлено на пресс-конференции.

О.Р.: На самом деле реальность такова. Штутгартский оркестр – один из коллективов SWR (Sudwestrundfunk) – Юго-Западного Радио Германии. Второй оркестр SWR находится в Баден-Бадене и Фрайбурге. Теперь из двух создается один, с базой в Штутгарте. И, как мне сказала Ольга Ростропович, пока многое непонятно – как коллектив будет функционировать, как будет называться. Но ясно одно: в том составе, который мы слышали 3 апреля в КЗЧ, он уже не соберется.
 
 
Е.К.: Ну и мы плавно подошли к финальному блоку фестиваля, который стал его кульминацией: это две программы Лондонского филармонического оркестра под управлением Владимира Юровского.

О.Р.: Я бы сказала, что «Военный реквием» Бриттена можно рассматривать как одну из ярчайших вершин всего сезона, не только фестиваля. Низкий поклон Владимиру Юровскому за то, что он сумел так подготовить это сочинение – с высочайшим качеством, вниманием ко всем деталям, и собрал выдающихся солистов. Дуэты Иэна Бостриджа и Маттиаса Герне оказались «ударными» моментами Реквиема, и русские титры, которые шли на экранах, позволяли погрузиться в текст и осмыслить до конца содержание, очень актуальное для нас сейчас. Строчки «Смерть плевала в нас шрапнелью…» – точечно зацепляли каждого слушателя, и все сидели просто как придавленные. «Военный реквием» стал сверхсобытием, событием историческим.

Е.К.: Впечатление осталось грандиозное. Кстати, здесь дирижер совершенно необычно разместил огромную музыкальную рать. Согласно партитуре «Военного реквиема» в нем принимают участие два оркестра. Камерному составу выделили уголок в правом углу сцены, и он сел полукругом.

О.Р.: Я наблюдала, как слаженно действовали Владимир Юровский и второй дирижер Невилл Крид, передавая друг другу эстафету. Замечательно придумано расположение хора мальчиков – в фойе третьего амфитеатра: их голоса слышались из-за открытой двери, и создавалось ощущение, что эти ангельские голоса льются откуда-то с небес. И расстановка солистов на портиках – Александрина Пендачанска слева, а мужской дуэт – справа, все это способствовало объемности звучания.

Е.К.: Мне кажется, что дирижер хотел максимально приблизиться к храмовой акустике, учитывая, что «Военный реквием» создавался Бриттеном для исполнения во время освящения собора Святого Михаила в Ковентри.

О.Р.: Собственно, Владимир Юровский взял за основу ту расстановку и рассадку, которая изначально и была задумана автором. Вообще в тот вечер 4 апреля настолько все удалось, что мне даже подумалось: «Реквием» и должен завершить фестиваль. Что еще можно добавить после такого грандиозного высказывания?

Е.К.: Однако финал был еще впереди. Второй концерт Брамса и Вторая симфония Брукнера – сочинения-современники, написанные в течение десятилетия, между 1872 и 1881 годами. В них есть духовная общность, которую подчеркнул Владимир Юровский. В Брамсе солировал Николай Ангелич, предъявив нам стильную, мужественную трактовку. Быть может, иногда даже слишком прямолинейную, что выражалось в качестве звучания фортепиано. В медленной части всегда ждешь эпизода, когда оркестр и солист «застывают», паря вне времени и пространства. Это момент наивысшего откровения, и тут, конечно, от пианиста требуются самые ангельские краски. Но, несмотря на фамилию, Ангелич ничего божественного из рояля в этом месте извлечь не смог.
А подвела фестивальную черту Вторая симфония Брукнера. В артистической после концерта Владимир Юровский откомментировал, что обратился к оригинальной версии 1872 года, где Брукнер придерживается бетховенской традиции и ставит Скерцо после первой части. Юровский и интерпретировал эту партитуру по-бетховенски, не позволяя эпичности брукнеровского высказывания возобладать над динамичностью движения. Особенное впечатление оставил финал, где сталкивались эпизоды мрачной, местами страшноватой музыки и страницы невероятно красивой лирической исповеди.

О.Р.: Юровский оказался конкурентом самому себе. Для меня все же «Военный реквием» останется финальным апофеозом, тем более если вспомнить мощное и яркое вступительное слово дирижера. Он смело обратился к залу, посвятив исполнение всем невинно преследуемым и убиенным и дав фантастическую фактуру. Имеются в виду не только жертвы мировых войн – Первой и Второй. Никто у нас ведь толком не знал, что, например, представители сексуальных меньшинств, к которым относился и сам Бриттен, уголовно преследовались в Великобритании вплоть до 1967 года – совсем еще недавно. Со свойственной ему эрудицией Владимир Юровский привел и множество других фактов, совершенно обезоружив аудиторию. Никто такого не ожидал. Его слово порой бывает даже сильнее музыки, или по крайней мере встает вровень с ней.

Е.К.: Есть и еще подробность. «Военный реквием» Бриттена исполнялся в день рождения Владимира Юровского – он сделал себе и нам такой вот грандиозный подарок.

О.Р.: В итоге Фестиваль Мстислава Ростроповича получился могучим во всех смыслах: и как художественная, и как гражданская акция. Не могу не высказать личную благодарность Ольге Ростропович за то, что ей удалось организовать такую блестящую программу.

Е.К.: Симптоматично, что наши коллеги-журналисты из других городов специально приехали на этот фестиваль, чтобы услышать все это оркестрово-дирижерское великолепие.
   
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2014
Журнал Музыкальная жизнь