Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Интервью
Музыкальная жизнь №5, 2014
Петр ТАТАРИЦКИЙ:
«Прорвется недосказанное исподволь»
 
  18 июня в Светлановском зале Дома музыки состоится премьерный показ необычной программы, где сплетутся музыка Пьяццолы в аутентичном звучании танго-ансамбля и актерская драматическая игра, а вкраплениям современных композиций рок-группы будет противопоставлено сакральное звучание органа. Не обойдется, разумеется, без эффектной световой партитуры, видеоряда, как элемента сценографии, так и позволяющего увидеть крупным планом выразительную мимику и жест героя перформанса «Танго. Затмение». Придумал всю эту необычную историю Петр Татарицкий – личность неординарная, совмещающая в себе таланты драматического актера, режиссера, и в то же время – выходящего на главные сцены академических концертных залов известного Ведущего. Мы побеседовали с артистом, как совмещаются такие разные амплуа, а также о том, что ждет зрителя в его новой постановке.
Евгения КРИВИЦКАЯ
 

– Петр, многие меломаны уже давно ассоциируют вас, ваш голос с самим феноменом «классического концерта». Что значит и чем привлекла вас эта профессия – «Ведущий»?
– «Ведущий» – это скорее миссия того, кто ведет за собой, кто открывает концертный вечер. В профессии для меня значима возможность говорить от первого лица, от себя – со всем своим багажом: человеческим, профессиональным, культурным. Это подразумевает наличие определенного бэкграунда, эрудиции, владения фактами. Тут всегда присутствует момент импровизации – для актера это важно. Мне удается проявлять себя в разных качествах: в какой-то вечер я – ведущий концертной программы, в другой – актер спектакля, в третий – появляюсь на эстрадных подмостках, где есть, безусловно, своя специфика конферанса, или занимаюсь режиссурой программы. Уверен, что человек, выходящий на сцену – театральную или концертную, – должен обладать и мастерством, и сознанием актера. Этому учат, воспитывая профессиональный подход. Речь идет о культуре мастерства, что подразумевает и соответствие поведения Ведущего, выходящего на сцену заявленной программы и меру его ответственности. Это не просто высокопарные слова – я действительно так выстраиваю свою деятельность, разделяя, к примеру, торжественную или псевдопафосную манеру.

За 17-летнюю практику Ведущего мне не раз приходилось прикрывать «своей грудью», лицом, эффектными формулировками беспорядок, царивший за кулисами тех или иных концертных площадок. Иногда подобная ситуация удручает, но, с другой стороны – в этом «конек» моей работы. С большим уважением вспоминаю мастеров сцены, больших музыкантов, выражавших благодарность моему представлению их. Я делаю это искренне и с любовью к каждому. Мне важно, что практически всегда за моей спиной большой оркестровый или хоровой коллектив затихает так же, как и зрительный зал. Иногда этот «конферансный» спич может быть весьма короток, но в нем – послание, месседж, который я как Ведущий отправляю в зал: сообщаю кто, в каком контексте и с какой целью выйдет на сцену.

 
 
 

– Ваши вкусовые предпочтения в музыке?
– Я жил в доме, где изначально звучала музыка: бабушка (непринятая в свое время в Московскую консерваторию «по факту дворянской родословной») – музыкальный педагог, мама любила оперетту и классику, а отец – песни Аллы Пугачевой, Софии Ротару, нашу прекрасную советскую эстраду. Помню, моя мама плакала, слушая танго, но не Пьяццолы, конечно, а «Черные глаза» Оскара Строка, вспоминая, как танцевала его школьницей. Я невольно впитывал все это. На сегодняшний день в поле моих интересов классика и оперетта, слушаю и современную эстрадную музыку, но в основном – по радио, в интернете.

– Вам, наверное, по роду деятельности больше приходится сталкиваться с классической музыкой из-за кулис?
– В основном, да.

– Не возникает все же желания пойти в зал и послушать Моцарта?
– К вопросу о Моцарте. Яркие впечатления пару лет назад оставил «Дон Жуан» в Большом театре. Это настолько точно было выстроено и по режиссуре Дмитрием Черняковым, и с музыкальной точки зрения Теодором Курентзисом – в едином ключе, с хорошим вкусом. С роскошной Вероникой Джиоевой в партии Эльвиры. В Большом театре тогда, на мой взгляд, торжествовала «Европа». Сегодня новомодная политическая тенденция говорить, что «Россия – не Европа», тенденция печальная, как мне думается. Ведь никто не отменял определенных культурных позиций и стандартов, и в этой связи я воспринял как нечто космическое то, что произошло на сцене Большого зала консерватории 8 декабря 2013 года. Тогда великий маэстро Геннадий Рождественский в концертном исполнении представил оперу Бриттена «Смерть в Венеции». Несмотря на «нетеатральный» формат, в интерпретации сочинения проявилось великолепное чутье дирижера-постановщика, и в итоге мы созерцали вершины гармонии и эталоны красоты, купались в море мыслей и смысла.

Я под впечатлением от «Майерлинга» в Музыкальном театре имени Станиславского и Немировича-Данченко: балет – но как ясно и драматически сильно он был выстроен. Что касается «послушать музыку из зала», то иногда хочется испытать медитационный эффект, оказавшись в кресле и предаваясь самой музыке, чтобы не видеть труда и пота артиста.

Для меня этот вид искусства – все же из области сверхреальности. Не могу в этой связи не вспомнить, как однажды из-за кулис наблюдал за Юрием Башметом, стоявшим за дирижерским пультом «Солистов Москвы»: он творил музыку без всякого ложного пафоса. Звучал Моцарт, и хотелось вкушать и наслаждаться.

На протяжении многих лет мы были дружны с выдающимся пианистом и человеком Николаем Арнольдовичем Петровым и с его семьей. Будучи постоянным ведущим его международного фестиваля «Кремль музыкальный», я, наблюдая за ним, часто задавался вопросом: как получалось, что такой физически большой человек садился за рояль, и его пальцы легко и непринужденно извлекали самые сложные пассажи; остались в памяти клавирные сочинения Баха в его интерпретации – как что-то удивительно-прекрасное.

Меня привлекает звучание камерного оркестра «Московия», и я восхищаюсь умением маэстро Эдуарда Грача работать с молодыми музыкантами. Ему удается воспитать в них единый подход, общую манеру исполнения, и его скрипки звучат, действительно, оригинально, их не спутаешь с другими камерными коллективами. Я слушал много «живых» исполнений Астора Пьяццолы, но его «Московия» играет чисто струнным составом, с острым ритмом, идеальным чувством жанра танго – и это просто превосходно.

– Кстати о Пьяццоле. Ведь именно его опусы – главные «герои» нового спектакля «Танго. Затмение»?
– Музыка Пьяццолы однажды ворвалась в мою жизнь – и человеческую, и актерскую. Ее сильная внутренняя драматургия заставила меня многое по-иному осмыслить. Музыка в «Танго. Затмение» оказалась едва ли не первостепенной, именно она породила те чувства и мысли, и в итоге, форму спектакля, обусловила рисунок роли. Я долго работал и подбирал материал – вербальный и звуковой, чтобы он совпадал. Мне важно существовать в гармонии этих двух сфер. Чтобы музыка не воспринималась фоном, а была наравне со словом, в том числе и по громкостной шкале.

– В «Танго. Затмение» привлекает синтез разных искусств. Это одна из вех на творческом пути или ваш стиль?
– Меня давно привлекает формат синтетического представления. Это восходит еще к 1996 году, к моему первому большому опыту, когда я поставил арт-проект «Во власти стихии. Город». Тогда художник Николай Добрин предложил сделать арт-перформанс к очередной выставке его картин. Я интуитивно выбрал музыку современного композитора Станислава Березова, и у меня родилась мысль, как увязать сюжеты картин с его музыкой, а также со стихами молодого поэта, а ныне известного тележурналиста Ивана Пашкова. Параллельно родился образ пластической картинки, которым я поделился с популярной в то время труппой пластической драмы Гедрюса Мацкявичюса. Так родилось синтетическое действо, где сплелись все перечисленные элементы плюс, конечно, актерские «экзерсисы». С тех пор стремлюсь к соединению музыкальной основы с литературной, и в то же время важно пластическое выражение той или иной идеи. Вот в таком пространстве мне интересно работать – и как актеру, и как режиссеру.

– У вас за плечами 12 лет работы в театре «У Никитских ворот»…
– Мне довелось принимать участие во многих знаковых постановках Марка Григорьевича Розовского, я благодарен Мастеру и за «чутье», и за доверие: это были либо музыкальные спектакли, либо мюзиклы. Он воспитывал в своих артистах умение и петь, и танцевать, и исполнять драматическую роль. Сейчас это направление только расширяется. В театре имени Вахтангова идет «Евгений Онегин» в пластической версии, а недавно я видел спектакль по песням Великой Отечественной войны «Письма памяти» – там костяк исполнителей составляют драматические актеры театра «Луны», но они работают исключительно в пластике – там нет ни одного слова: они танцуют, существует определенный хореографический рисунок, и насколько же все оправдано – каждый жест, выражение глаз. Настоящая актерская работа.

В свое время в спектакле «Когда улыбнутся ирландские глазки» по пьесе Атола Фугарта «Здесь живут люди» я познакомился с Михаилом Кисляровым, теперь главным режиссером Камерного музыкального театра имени Бориса Покровского. Он учил нас работать в едином контексте музыки и драматического слова, чтобы произносимый текст существовал вровень со звучащей музыкой. Тут понятия «фона» нет: столько деталей и смыслов есть в музыке – надо только уметь расслышать и соотнести с произносимым словом. Они должны войти в резонанс друг с другом. При этом мне нравится импровизировать (опыт школы Розовского), я каждый раз выхожу на подмостки, и исполнение рождается заново.

Я с глубокой благодарностью вспоминаю моего педагога по сценической речи, знаменитого профессора Щепкинского училища Наталью Васильевну Шаронову. Она привила умение мыслить на сцене в предлагаемых обстоятельствах, а не рефлекторно, как шарманка, повторять один и тот же заученный текст. Ее уроки были уроками настоящего актерского мастерства для меня. Зрителя можно обмануть, но я убежден, что тот или иной монолог должен рождаться здесь и сейчас.

– Сложно быть режиссером самому себе?
– Думается, мне удается видеть со стороны, что я делаю. В данном спектакле, в «Танго», будучи и актером, и режиссером, я доверяю сам себе. Как режиссер задаю себе определенные задачи и формирую то пространство, в котором они должны быть воплощены. Разумеется, мне по-прежнему интересно побывать в профессиональных руках хорошего театрального режиссера, и в таком случае буду готов подчиниться его воле. Хотя у меня всегда возникает свое видение роли, сюжета, за что меня постоянно «били» в годы обучения в Щепкинском училище.

– В Светлановском зале будут звучать тексты Борхеса, Фаулза, наших российских писателей… Что обусловило выбор авторов?
– Это все происходит исподволь: попав однажды в наше сознание, информация откладывается в верную ячейку и срабатывает в нужный момент. Фрагменты информации, обрывки впечатлений от встречи с друзьями и знакомыми – многое может работать на однажды поставленную тобой цель. Поэтому открыв как-то один современный журнал и прочтя рассказ Артема Романова «Из пункта «А», я сразу среагировал: «Какой классный материал, хорошо бы его когда-нибудь поставить». Также неожиданно я вспомнил о подарке молодого литератора Аси Абажуровой – ее сборнике рассказов, где также нашел сюжет для «Танго». Дальше начинается самое интересное – конструирование целого и рождение спектакля.

– Что увидит зритель?
– Спектакль состоит из семи монологов, где я веду прямой диалог с залом. Мы ведь порой закрываемся от тех или иных вопросов, боимся их и самих себя. Пусть наши зрители, выйдя из зала, признаются: «Да, это про меня, про мою жизнь, про мою ситуацию – про мою безответную любовь, несостоявшуюся попытку реализовать себя в жизни». Или, наоборот, скажут: «Да, это про меня, про мои колоссальные удачи».

– Одна из сцен – это фрагмент из «Коллекционера» Фаулза. Весьма острая вещь, и главный герой романа, мне кажется, просто омерзительная личность.
– Артисту, играющему отрицательный образ, следует покопаться, чтобы найти в нем положительные черты. Я вижу в Фердинанде изначально чистого молодого человека, пришедшего в этот мир и пытающегося реализовать свою мечту. Но в определенный момент этот герой преступает черту дозволенного, совершая насилие над другим членом общества. И в этом преступлении он оправдывает себя. А дальше – начало необратимого процесса. Возникает вопрос – что остановит нашего героя? Об этом стоит задуматься, но я уверен: люди ни плохи – ни хороши, они рождаются с определенным генокодом, и важно вовремя разгадать формулу своей личности.

– В ваших недавних программах – «Молитва о России», «Именем мадонны», «Детский альТбом» – вы использовали жанровое определение: концерт-спектакль. 18 июня мы увидим перформанс. В чем суть этого формата?
– Перформанс, если дословно переводить с английского – это представление, для меня более широкое понятие, чем просто спектакль. В форме перформанса всегда присутствует единая сквозная линия действия; в нашем случае – где драматическое начало смешивается со звучанием танго, рок-песен, где чистое слово сменяется мелодекламацией, – запрограммирована некая экстравагантность, что как актеру мне лично интересно. Причем наш перформанс – интеллектуальный, non-fiction. Считаю, что тут работает один из законов театральной постановки: чем глубже и серьезнее содержание, тем необычнее и экстравагантнее должна быть форма. Мы апеллируем к сознанию современного зрителя, прежде всего – к молодежной аудитории. Мне нравится строчка из стихотворения Карины Филипповой – «прорвется недосказанное исподволь». Я верю, что мы будем услышаны.

 
 
   
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2018
Журнал Музыкальная жизнь