Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Интервью
Музыкальная жизнь №9, 2014
Владимир СПИВАКОВ:
Люблю все, что делаю
 
  Владимиру Спивакову 70! Даже трудно поверить, глядя на этого подтянутого, энергичного, моложавого, несмотря на седину, человека, сохранившего истинный юношеский задор и желание творить, творить, всегда и всюду. Эту дату отмечают не только в России, но и во всем музыкальном мире. Уже летом, на франко-российском фестивале в городе Анси, прошли юбилейные празднества с его первым детищем, «Виртуозами Москвы». В Москве, в Доме музыки, прошел грандиозный юбилейный концерт, который стал парадом звезд, чествовавших Мастера.
Легендарная Джесси Норман, восхитительная Хибла Герзмава, блистательный Денис Мацуев, изысканный Алексадр Романовский, целый ряд талантливейших российских и зарубежных музыкантов: скрипачи Лоран Корсия и Вадим Глузман, певцы Василий Ладюк, Хуан Диего Флорес и Дмитрий Корчак, главный дирижер Большого театра Туган Сохиев, питомцы спиваковского фонда виолончелистка Настя Кобекина, трубач Сергей Накаряков, саксофонист Матвей Шерлинг и, конечно же, оба оркестра – «Виртуозы Москвы» и НФОР. Был и еще один друг-почитатель, но не музыкант – актер Евгений Миронов.

Предшествовали этому концерту огромное число различных публикаций, телевизионная серия на канале «Культура», специальные юбилейные радио и телепрограммы. Но одним из главных событий стал выход в свет книги Соломона Волкова «Диалоги с Владимиром Спиваковым». Раскрыв ее и прочитав первые главы, я вспомнил свою беседу с автором, произошедшую после выхода в свет его предыдущих бестселлеров «Диалоги с Иосифом Бродским» и «Страдания по Чайковскому» с Джорджем Баланчиным. Я выразил тогда свое восхищение проникновением в темы бесед, блестящим знанием профессиональных тонкостей, как было с Баланчиным, или широкой эрудиции в области английской поэзии, когда собеседники, Бродский и Волков, поочередно обменивались мнениями о Фросте или Оуэне. И тогда Соломон мне рассказал, что в период подготовки к беседам с Баланчиным его квартира в Нью-Йорке была завалена книгами по хореографии, и то же самое, но уже с англоязычной поэзией и литературой, было в период бесед с Бродским.

Я вспомнил об этом, начав читать «Диалоги с Владимиром Спиваковым», ибо здесь автору явно готовиться не пришлось. Он и его герой знакомы с детских лет по Ленинграду, учились у одного педагога по скрипке, оба всю жизнь посвятили музыке и ее интерпретации, оба блестящие собеседники, готовые не только обмениваться мнением, но и спорить.

Я прочитал эту книгу на одном дыхании, вдохнув вначале и выдохнув в конце. Этому, безусловно, способствовали и изменения в ритме и характере диалога, абсолютно осознанные и даже обозначенные. Каждая глава имеет название и соответствует периоду жизни героя: Увертюра – детство, Allegro vivace – начало карьеры, Andante cantabile – путь в дирижеры, Allegro maestoso – перестройка, Andante aumentato – симфонический оркестр, Фуга и Эпилог, когда Фуга отдана целой галерее знаковых портретов друзей и кумиров Владимира Спивакова, а Финал… На то он финал и есть, чтобы подводить итоги.

Правда, есть и послесловие, отданное главной женщине рядом с Владимиром Спиваковым – его жене Сати. В нем, в послесловии, она рассказывает о рождении этой книги, о своем знакомстве с Соломоном Волковым, рассказывает легко и просто, но с такой же пронзительной искренностью, какой насыщена вся книга.

И еще. Через все диалоги красной нитью проходит поэзия: Спиваков мгновенно выхватывает из глубин своей феноменальной памяти стихи обожаемых им Бродского, Пастернака, Цветаевой, Пушкина, не скрывая своего наслаждения от чтения. С такой же свободой он делится философскими и религиозными аспектами, цитируя мыслителей и ученых. Мне могут возразить, что он подготовился к беседам и, конечно же, правил рукопись «Диалогов». Что ж, вот почти дословная запись спонтанной беседы с Владимиром Спиваковым по следам моего знакомства с «Диалогами».
Йосси ТАВОР
 
   
 
– Итак, Владимир Теодорович, подводим юбилейные итоги?
– Я итоги не подвожу. Даже многие даты не очень хорошо помню и никогда не оглядываюсь назад. И эта книга бесед с Соломоном Волковым практически случилась без меня. Дело в том, что канал Культура заказал серию наших диалогов с Соломоном Волковым еще до того, как прошли его беседы с Евгением Евтушенко. С Волковым я вместе учился в Ленинграде, в музыкальной десятилетке, мы хорошо знаем друг друга, были в одном классе по скрипке, у одного профессора, Вениамина Борисовича Шера, посему возникла такая идея. И после того, как мы пять вечеров (почти, как по Володину) беседовали вместе, моя жена Сати, прочитав расшифровку наших бесед, сказала: «Это же готовая книга!». И тогда издательство Елены Шубиной решило опубликовать.
Честно говоря, я не страдаю нарциссизмом, не собираю фотографии, рецензии о себе, меня не интересует, как я выгляжу, что обо мне говорят. Я решил, что можно откровенно побеседовать с Соломоном, не приукрашивая ничего. Соломон с детства отличался необыкновенно острым умом, великолепно писал сочинения по литературе, знал прекрасно немецкий язык, а сейчас не менее великолепно знает английский, читает на нем и пишет, поскольку много лет живет в Америке. Как известно, он написал замечательные книги о скрипаче Натане Мильштейне, о Джордже Баланчине, «300 лет Петербургу», потрясающие беседы с Иосифом Бродским. Кстати, к своей книге о Шостаковиче и Сталине он попросил меня написать предисловие, и я два года мучился, потому что никогда не сажусь и не пишу прямо так. Он как-то позвонил из Америки и сказал, что уж очень меня просит. И тогда я предложил прислать ко мне кого-то из журналистов, чтобы я наговорил в микрофон. Так оно и произошло: пришли две девушки и все, что я им наговорил, включая стихи, которые я читал по памяти, естественно, вошли в это предисловие. Когда Соломон это прочитал, то вновь позвонил мне и сказал нечто очень трогательное, что, мол, теперь не нужно читать его книгу, а достаточно прочитать мое предисловие к ней, и все становится ясно. Это, понятно, не так, книга замечательная. Ведь до этого никто не говорил по-настоящему, в полный голос, о том, что составляет суть музыки Шостаковича, о его внутренней борьбе с самим собой за то, что он видел в качестве идеала для человека, находясь в совершенно иной системе координат и даже подписывая иногда письма, в которые не верил.

– Насколько мы сегодня пытаемся заново интерпретировать сказанное Шостаковичем или написанное им в свете того, что мы знаем о нем и о времени? Соответствует ли это действительно замыслам Шостаковича?
– Вопрос тайных шифров и кодов в музыке и их интерпретация – это интереснейшая тема. Вы знаете, что если взять заглавные буквы имени Баха – ВАСН – в их нотном значении – си-бемоль, ля, до, си – провести между ними линии и спроецировать на чистый лист бумаги или на стену, то мы получим крест. То же самое из начальных букв имени Шостаковича – DSCH – это тоже крест. Их объединяет эта необыкновенная символика.
В Пятой симфонии Шостаковича есть тема, несколько завуалированная, из «Кармен» Бизе, тема любви. Когда я обнаружил это, занимаясь симфонией, я даже позвонил Волкову и сказал: мне кажется, что Шостакович в ней себя отождествляет с Иисусом Христом, которого также оплевывали, несмотря на то, что он нес в мир любовь, говорил о самоотречении. И Волков сразу же подтвердил мою мысль, сказав, что сам Дмитрий Дмитриевич не раз говорил об этом.
А потом, есть немало подсказок, которые просто нужно видеть и слышать. Например, в последней части симфонии есть музыкальная тема, уже использованная Шостаковичем в романсе на стихи Пушкина «Художник-варвар кистью сонной картину гения чернит» – сразу становится ясно, о чем идет речь. Некоторые люди воспринимают финал, как некий невероятный жизнеутверждающий оптимизм, а я в нем видел первомайскую демонстрацию, которая несла Шостаковича, не имеющего возможности шевельнуть ни рукой, ни ногой. Меня так однажды несла толпа в Рио-де-Жанейро, на стадионе Маракана, на футбольном матче: в один момент я почувствовал, как, не отрывая от земли, толпа выносит меня на трибуны. Вот так мне показалось и уже застреленного Шостаковича, не замечая этого, толпа несет в этом всеобщем, страшном оптимизме.

– Подобные озарения, подобные ассоциации приходят неожиданно или же это плод долгих размышлений?
– У Ромена Роллана есть исследование о поздних квартетах Бетховена. Там он пишет, как Бетховен говорил о том, что вначале надо почувствовать, затем полюбить и в конце понять. Когда впервые, очень много лет назад, я взялся за Камерную симфонию Шостаковича ор. 110 b (переложение его знаменитого Восьмого квартета, сделанное Рудольфом Баршаем), вникая в нее, я понял, что в конце, перед последней частью, он ощутил себя уже умершим. И он смотрит на наш мир, как смотрел на него Шекспир или Моцарт, сверху уже. Я помню момент, когда мне пришла в голову эта мысль. Было пять часов утра, я разбудил Сати, мою жену, со словами: «Я, наконец, понял, в чем тут дело, мне срочно нужна партитура этой симфонии! Ведь Дмитрий Дмитриевич писал реквием по самому себе».
«Ты сумасшедший, – ответила Сати, – пять часов утра сейчас! Партитура на рояле, в соседней комнате». А ведь тогда на партитуре был только подзаголовок-посвящение жертвам Второй мировой войны…

 
 

– Он лишь в третьем варианте назвал это реквиемом по себе, написав этот Восьмой квартет после посещения разбомбленного Дрездена…
– Да, только спустя 15 лет, когда была издана книга «Письма другу», основанная на переписке Дмитрия Дмитриевича с Исааком Гликманом, я прочитал там высказывание Шостаковича о том, что он написал этот Квартет, как реквием по самому себе, ибо никто другой не удосужится написать по нему эпитафию. Но это было по прошествии 15 лет! А тогда это стало результатом проникновения в суть музыкальной идеи сочинения.

– Я всегда помню один замечательный цикл концертов «Виртуозов», в котором принимала участие прекрасная актриса Алла Демидова, читавшая Реквием Анны Андреевны Ахматовой, и там вы использовали тоже музыку Шостаковича…
– И Баха в конце! Там, где слова: «И голубь тюремный пусть гулит вдали, и тихо идут по Неве корабли»… Мы играли это сочинение в Ленинграде, и на концерт пришел Лев Гумилев, сын Анны Андреевны и Николая Гумилева. Он только-только выпустил свои статьи по теории пассионарности. Мы, естественно, нервничали, как это будет воспринято человеком, который был импульсом к написанию этой поэмы. Он сразу сказал, что ему исполнение очень понравилось, а я попросил его дать мне почитать его статьи по теории пассионарности. Тогда он, в ответ, воскликнул: «Вы, собственно, Володя и Алла, пассионарии и есть»! Как нам было это дорого и приятно…

– В этой книге Соломона Волкова «Диалоги с Владимиром Спиваковым» вы с Соломоном, несмотря на многолетнюю дружбу и взаимное уважение, нередко спорите друг с другом, высказывая противоположные суждения. Одно из этих разногласий касается оценки личности Тихона Николаевича Хренникова…
– В речи Чарли Чаплина к своему семидесятилетию, в последнем своем пассаже, он замечает, что споры очень нужны, ибо «даже звезды сталкиваются друг с другом, образовывая новые вселенные». И это правда. Да, мы спорили с Соломоном на эту тему. У меня другая позиция, я близко знал Тихона Николаевича, был вхож в его дом, знал его мысли и высказывания о Шостаковиче. И он хорошо знал то время, когда Сталин мог позвонить и сказать (копирует грузинский акцент): «А вы подумайте об этом, Дмитрий Дмитриевич…» И не забудем о том, что из тех композиторов из Союза композиторов, которые работали под началом Тихона Николаевича, ни один от репрессий не пострадал…

– И даже одного из них, Мечислава Вайнберга, им с Дмитрием Дмитриевичем удалось спасти, когда он был арестован как зять Соломона Михоэлса! Мне об этом рассказывала Наталья Михоэлс, первая жена Вайнберга…
– Вайнберг был близким другом Дмитрия Дмитриевича, и талантливым пианистом тоже. И они вместе нередко в четыре руки, исполняли новые сочинения перед критиками и друзьями (в том числе и «друзьями» в кавычках)…

– Ваша поразительная эрудиция и колоссальное количество информации, которые вы держите в памяти, никогда не мешают вам в интерпретации произведения? Не заводят ли многочисленные ассоциации в некие дебри?
– Да нет, это даже часто помогает мне, когда вместо пространных объяснений о творчестве композитора или эпохе написания того или иного сочинения достаточно одной поэтической фразы или литературного сравнения – и всем сразу ясно, что я хочу, какой характер. К примеру, я говорю, послушайте: «Нева металась, как больной, в своей постели беспокойной…»

– Из «Медного всадника»…
– И сразу возникает другое ощущение… Или в Девятой симфонии Шостаковича есть некий ход ламентаций, напомнивший мне образ плясуна на канате у Марины Цветаевой, который должен забыть, что «знал иное вещество». Не случайно замечательный Алексей Ратманский, в прошлом главный балетмейстер Большого театра, поставил в Америке балет на эту музыку. Есть там некая танцевальность клоуна-канатоходца, балансирующего на грани жизни и смерти. Вот вам и ассоциации.

– Вы и сегодня выступаете как солист-скрипач, хотя львиную долю своего времени отдаете дирижированию. Я знаю, что вы и занимаетесь ежедневно на инструменте. Когда вы стоите за дирижерским пультом, а солист предлагает свою интерпретацию или темпы, каково ваше ощущение, нет ли некоего чувства неловкости?
– Вы знаете, я столько раз был в наручниках с дирижерами, чувствуя себя узником, когда дирижер не дослушивал пассаж, приходилось гнать вперед, играть «под дирижера». Поэтому я всегда встречаюсь с солистами перед концертом, чтобы они мне поиграли, рассказали о своем виденье сочинения, высказали свои пожелания. Если я там с чем-то не согласен, скажем, в концерте Бартока, Рахманинова, Шопена, Шостаковича или Шнитке, то пытаюсь объяснить, рассказать. Как, например, было в Концерте Шнитке, когда солист-англичанин даже не знал, что у Альфреда Гарриевича в одном месте звучит православная молитва «Господи, помилуй мя грешного»… Теперь знает.

– Владимир Теодорович, в книге Соломона Волкова вы немало говорите о своих «музыкальных детях»: два оркестра, Фонд для талантливых детей, фестиваль в Кольмаре…
– Есть еще Дом музыки… (пауза) Все помнят первые слова «Божественной комедии» Данте: «Земную жизнь пройдя до половины я оказался в сумрачном лесу»… А чем она заканчивается, помните? «Любовь, что движет солнце и светила». Вот, в общем-то, и весь секрет. Я просто люблю все, что делаю, люблю людей, с которыми я работаю. Я даже мысленно называю их, как в старину говорили, как апостол Павел обращался к пастве, «возлюбленные мои». Вот так, про себя, в душе, не вслух, думаю о тех людях, с которыми я работаю.

– И снова я хочу напомнить вам одну мысль, которую вы высказываете в книге Соломона Волкова и которая запала мне в память своей образностью. Вы говорите о средних голосах, о том, что мы обращаем внимание на верхний голос, ведущий мелодию, и нижний, на котором строится гармония, не замечая нередко средние голоса. Вы там, в качестве примера, цитируете чеховские реплики-ремарки в «Трех сестрах», утверждая, что именно они и создают настроение и предощущение.
– Напомню, что отец Чехова был регентом в хоре в Таганроге, а сам Антон Павлович в юности пел партию альта в этом хоре. Оттуда и у него это восприятие средних голосов, которые необычайно важны. Если вы вслушаетесь в музыкальную ткань моцартовских сочинений, то поймете, что там происходит! Самое что ни есть движение именно в средних голосах, которые, как молекулы, сталкиваются, передвигаются, объединяются, образуя некое иное качество. Поэтому я мимо таких явлений никогда не прохожу. Это, безусловно, не самое главное, но его надо учитывать.

– «Земную жизнь пройдя до половины»… Вы сейчас отмечаете юбилей, знаковую цифру «семь». За эту «половину жизни» вы создали, сотворили, свершили такое множество вещей, которых хватило бы на несколько жизней. Что дальше, что во второй половине?
– Был такой замечательный японский художник Хокусай. Он жил очень долго, не дожив всего один год до 90-летия. Когда ему исполнилось 70 лет, он сказал, что только сейчас научился рисовать веточку дерева. Надеюсь, что в 80 я научусь рисовать листочек. Может, к 100 годам научусь рисовать все дерево целиком. Важно не останавливаться, работать, служить… Я служу, больше ничего. А в этой книге, точнее в наших с Соломоном беседах, я старался никого не задеть, никого не обидеть. Такова и моя позиция в жизни. Конечно, бывали, как и у каждого человека, и разочарования, и предательства… Нет человека, который бы не испытал такого в жизни. И, к сожалению, вычеркнуть подобное из памяти невозможно, это не эсэмэс-сообщение на телефоне, которое можно стереть и забыть, это остается с тобой. Я помню цитату из Френсиса Бекона о том, что в Священном Писании сказано, что мы должны любить наших врагов и прощать им. Но там не сказано, что мы должны все прощать нашим друзьям. Конечно, можно было бы рассказывать о том, как меня обижали, писали на меня доносы некоторые люди, что меня предавали, но я не хотел этим делиться. Сати меня постоянно за это критикует, но у меня голова так устроена, странно. Даже не своими словами хочется сказать, а цитируя Андрея Вознесенского: «Можно и не быть поэтом, но нельзя терпеть, пойми, как кричит полоска света, прищемленная дверьми». Мне не хотелось вставать в эту позицию, потому что столько людей, творческих особенно, ранимых, которых дверь может прищемить внезапно. А у нас часто бывает такое, что людей начинают растаптывать, и наших современников тоже. Недавних кумиров. Карина Добротворская только что написала книгу, очень хорошую, но очень уж откровенную. На нее, конечно, сразу набросились, мол, как она, из-за устриц и прочего, предала человека, гениального, который мог бы и не умереть, если бы не она. (Речь идет о книге «Письма к Сереже» Карины Добротворской. – Й. Т.) Но книга не об этом, а о том, что мы постоянно живем с чувством вины, что мы кому-то что-то не досказали, кого-то не отблагодарили. С чувством вины перед нашими близкими, перед мамой, отцом, друзьями, которые ушли безвременно. В этом главная идея книги Карины, как я ее понимаю. И ей достается страшно.
То же самое сейчас с Андреем Макаревичем, который поехал на Украину, или в Украину. Ну, это было его желание. Ну, поехал человек. Это разве значит, что он предает родину? Я не понимаю этого.

– И действительно, как подобные, конъюнктурные, вещи влияют на нашу жизнь, на наше поведение?
– В своем «Круге чтения» Лев Николаевич Толстой цитирует высказывание Самюэля Джонсона: «Патриотизм – это последнее прибежище негодяя». Кстати, это высказывание нередко приписывают ошибочно самому Толстому. Имеется в виду некий псевдопатриотизм тех людей, которые хотят быть впереди всех, мол, мы и есть истинные патриоты. А настоящие патриоты – это совершенно простые люди, которые родились в России, любят эту страну, место, где живут. Они могут работать на заводе или заниматься творчеством. Это неважно. Я с этими людьми постоянно сталкиваюсь, ведь мы очень много ездим по стране с оркестрами, и с «Виртуозами», и с НФОР, в самых отдаленных районах, в самых дальних уголках.

– Владимир Теодорович, насколько вы будете сожалеть о том, что живете в XX и XXI веках, а не, скажем, в XIX-м? Ведь после нас даже электронной почты не останется, не то что мемуаров, дневников, писем друзьям и возлюбленным.
– Конечно, счастье, что мы имеем письма Чайковского, Флобера, Томаса Манна или Рахманинова… Ведь, будь тогда интернет и подобное, мы бы ничего о них не знали, о их жизни, мечтах, чаяниях, размышлениях, сомнениях, надеждах… Мы бы не могли даже предположить, какой личностью был Петр Ильич Чайковский. 14 томов писем! Мы бы не знали, чем жил этот человек, что он читал – от Шатобриана до мадам де Савиньи, от французских просветителей, «Исповеди» Руссо до англичан, которых он любил так, что в 40 лет начал изучать английский язык, чтобы читать этих двух Уильямов – Теккерея и Шекспира, Байрона, без которого не было бы «Манфреда»… Но сожалеть о том, что живу в наше время, я не буду. Это предназначение.
Посему, возвращаюсь к книге, с которой мы начали. В ней красной нитью проходит поэзия Иосифа Бродского, которого я очень люблю и чью личность и творчество Соломон Волков изучил досконально. Его «Диалоги с Иосифом Бродским» стали бестселлером и настольной книгой у многих. У Бродского есть очень раннее стихотворение, которое я читал еще в юности, в Ленинграде, в самиздате, под названием «Пилигримы». В нем Бродский проводит мысль, что на этой земле все мы странники, пилигримы, мы путешествуем, а мир неизменен. Это стихотворение заканчивается так:
И быть над землей закатам.
И быть над землей рассветам…
Удобрить ее солдатам.
Одобрить ее поэтам.

– Поэт Владимир Спиваков, огромное вам спасибо за это юбилейное интервью. И спасибо за беседы с Соломоном Волковым.

 
   
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2018
Журнал Музыкальная жизнь