Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Интервью
Музыкальная жизнь №10, 2014
Рустам КОМАЧКОВ:
Современные композиторы - люди необыкновенные, наш долг поддерживать их
 
  Есть музыканты, чьи имена «на слуху» – десятилетия, и без них уже не мыслишь музыкальный ландшафт. Цель их творчества – действительно самоотдача, честное и искреннее служение музыке. Таким, безусловно, является виолончелист Рустам Комачков – востребованный, любимый публикой, ценимый коллегами как надежный, а порой, и безотказный партнер. Я помню его еще по нашей общей школе – Гнесинской десятилетке. Рустама привел отец, известнейший контрабасист Рифат Комачков. Потом были годы в Музыкальном училище имени Гнесиных в классе профессора Александра Бендицкого. Московская консерватория и аспирантура, где Рустам учился у профессоров Валентина Фейгина и Александра Мельникова, а с 1993 года также совершенствовался под руководством Александра Князева – всё это знаковые имена в музыкальном мире. Старт карьере дал ряд побед на престижных состязаниях: Всероссийском конкурсе камерных ансамблей (1987), международных конкурсах камерных ансамблей в Верчелли (1992), в Трапани (1993, 1995, 1998), в Кальтанисетте (1997) и Всероссийском конкурсе виолончелистов в Воронеже (1997).
Мы встретились с Рустамом накануне выпуска его нового диска с поэтичным названием «Дубовый лист виолончельный». Договориться о встрече было непросто: артист делит время между сценами и самолетами: так и в этот раз он, вернувшись с Виолончельного конкурса в Харбине, готовился стартовать в Петербург.

Евгения КРИВИЦКАЯ
 
– Рустам, ты часто сидишь в жюри?
– Нет. Ведь я не преподаю, а зовут в основном педагогов.

– Правда? А вроде все ратуют за то, чтобы в конкурсах как раз судили музыканты, не имеющие учеников...
– Было бы неплохо. Но, мне кажется, не совсем реально. Надо играть на сто голов выше всех, тогда в случае несправедливого решения будет резонанс, какая-то публичная реакция.

– Ты ведь тоже участвовал в конкурсах.
– Да, мои главные премии – в дуэте с пианисткой Наташей Ардашевой на камерных состязаниях, в Трапани и Кальтанисетте. В плане концертов они почти ничего не давали – просто способ заработка. Хотя нет, в Кальтанисетте в жюри сидел дирижер из Аргентины, он пригласил меня в свою страну, и я довольно много гастролировал там, выступал с их симфоническим оркестром как солист. Так же я принимал участие во Всероссийском конкурсе, получил Вторую премию, что позволило мне играть на Конкурсе имени Чайковского без отбора. А там – не прошел в финал.

– Справедливо?
– Не мне судить.

– Это был, насколько мне помнится, 1998 год. А что дальше?
– Был на договоре в Московской филармонии: мне устраивали концерты в Москве, довольно много играл в Малом зале консерватории. Но в середине 2000-х годов это всё как-то закончилось. Параллельно работал в Москонцерте, трудовая книжка до сих пор лежит там. Сейчас там очень сильный состав струнников, есть с кем помузицировать. Поэтому, помимо сольных концертов, я с удовольствием играю камерную музыку. У меня достаточно широкий круг знакомств среди дирижеров, так что имею постоянные приглашения выступать в разных регионах России с оркестрами.

– А что насчет Европы?
– Из недавних интересных событий назову авторский вечер Леонида Десятникова в Милане. В декабре 2013 в Ла Скала прошла премьера его балета, и был организован большой вечер в церкви Сан-Марко, где, кстати, впервые прозвучал Реквием Верди. Нынешним летом участвовал в хорошем фестивале в Эстонии. Он посвящен камерной музыке, но попросили сыграть Тройной концерт Бетховена. Фестиваль, которым руководит пианист Андрес Паас, проходит в очень живописном месте на острове Сааремаа, где в советское время была закрытая зона, поэтому природа сохранилась во всей своей первозданной красоте. В этом сезоне намечены мои концерты в Лейпциге, Берлине и Париже.

– Есть «любимые» города?
– Часто выступаю в Петрозаводске, где очень хороший оркестр. С ним и дирижером Анатолием Рыбалко удалось сыграть сложнейшую партитуру – Симфонию-концерт Прокофьева. Всё прошло очень достойно, публика проявила интерес, был полный зал. Прокофьев для обычных любителей музыки до сих пор сложноват, Симфония-концерт – в особенности, но принимали горячо.
Регулярно бываю в Петербурге: на следующий сезон запланирована моцартовская программа в Концертном зале «Мариинский» и Сонатный вечер в Малом зале Филармонии.

– Возможность сыграть Прокофьева – редкость для виолончелиста?
– К сожалению. У нас базовых концертов гораздо меньше, чем у пианистов или скрипачей. Просят в основном Гайдна, Дворжака, Шумана, «Рококо» Чайковского.

– Не надоедает играть одно и то же?
– Так вопрос не надо ставить. Ведь столько прекрасной музыки – сколько ни играй, открываются новые глубины. Но и современной музыкой интересуюсь. Владислав Булахов и его оркестр «Времена года» постоянно сотрудничают с фестивалем «Московская осень», ну и меня привлекают. Недавно в Большом зале консерватории с успехом исполняли Виолончельный концерт Михаила Броннера. А Александр Вустин посвятил мне и пианисту Юрию Полубелову пьесы для виолончели, фортепиано и ударных, премьера состоялась в Малом зале консерватории. Последние несколько лет я часто исполняю музыку замечательного московского композитора Сергея Ахунова. Год еще не закончился, а я уже сыграл премьеры двух его крупных сочинений – «Фортепианного квинтета» и Трио «Чайковский». На днях получил от него в подарок еще одно новое сочинение – «Драма» для виолончели и фортепиано.

– Тебе понятны и близки идеи, эмоции, которые заложены в сочинениях наших современников. Знаю, что некоторые артисты заявляют, что многие композиторы XX–XXI столетий не считаются с природой инструмента.
– Не согласен. Да и вообще преимущество исполнения новой музыки в том, что автор ее жив, с ним можно пообщаться, задать вопросы и получить разъяснения, если что-то неясно. Я получаю огромное удовольствие от такого общения и новой музыки.

– А когда тебя приглашают в регионы, ты пробовал предлагать что-то из вышеперечисленного репертуара?
– Да. Но в некоторых филармониях интересуются прежде всего кассовыми сборами. Их бы воля – звучали бы круглосуточно «Времена года» Вивальди. Сложно, конечно, но я стараюсь по возможности что-то предлагать. Современные композиторы – люди необыкновенные, творчество – вся их жизнь, наш долг поддерживать их.

– Почему не преподаешь?
– Наверное, если бы хотел работать педагогом, то нашел бы, где преподавать. Но пока хочу играть сам, на всё не хватает времени. Но со своими детьми стараюсь заниматься – у меня дочки учатся в ЦМШ – одна на скрипке, а другая на виолончели. А я у них как «репетитор».

– А мастер-классы, которые сейчас стали особенно популярной формой передачи опыта?
– Это постоянно. Недавно во Владикавказе сыграл Двойной концерт Брамса, а потом попросили провести мастер-класс.

 
 

– Что советуешь юным музыкантам?
– Если действительно талантливый ребенок – то ехать в столицу, а главное – заниматься самообразованием, слушать записи – и чужие, и себя записывать. Но с одного прослушивания научить чему-то невозможно. Мастер-класс – это больше шоу. А по сути – педагоги и ученики приходят к тебе за моральной поддержкой, и надо, конечно, ободрять. Ведь педагоги в провинции – это подвижники.

– Ты из музыкальной семьи. В выборе профессии сказались семейные традиции? Твой отец ведь всю жизнь, кажется, работал в Госоркестре?
– Не совсем. Когда он приехал в Москву, то первоначально устроился в оркестр Театра Станиславского, потом работал у Баршая – кстати, участвовал в той самой премьере Четырнадцатой симфонии Шостаковича в Малом зале консерватории, когда от воздействия этой музыки прямо на концерте скончался чиновник из Министерства. А вот затем – 35 лет в Госоркестре у Светланова. После его смерти с другими дирижерами не сработался и ушел. Тогда отца неоднократно приглашал Валерий Гергиев в свои фестивальные проекты, он ездил с оркестром Мариинки в Америку, вместе они сыграли посвященный папе Концерт Эшпая. Я старался привлекать отца в свои камерные программы. Насчет семейной традиции – это правда. У меня дедушка был музыкантом, контрабасистом, отец и брат пошли по его стопам. Я вот выбрал виолончель.

– Почему? Ты начинал на виолончели и так остался с этим инструментом?
– Да.

– А ты не пытался хотя бы для себя играть на контрабасе?
– Пробовал, конечно.

– Как ощущения?
– Надо быть физически очень крепким человеком. Струны толще, чем на виолончели, смычок тяжелее. Вообще – сложный инструмент. Со скрипки на альт переходить гораздо проще. Это как Зюскинд описал в романе «Контрабас»: на этот инструмент приходят из любой профессии. Мой папа начинал как пианист, но во время не пришел сдавать экзамены в училище, и там оставалось только одно место – контрабасиста. Встал выбор: ждать год или менять специализацию. Так он и стал контрабасистом.

– А ты ведь спортом занимался?
– Да. Это, кстати, тоже семейное. Отец был мастером спорта по волейболу. А я профессионально занимался хоккеем в ЦСКА. Потом, когда начались интенсивные тренировки и сборы, пришлось сделать выбор между спортом и музыкой. Мне еще колено повредили, и отец, видимо, за меня испугался и забрал из секции. Я и волейбол любил, но мне тоже запрещали им заниматься. А мой брат играет очень хорошо, он шутил насчет этого, что виолончель – дело тонкое, надо пальцы беречь, а контрабасисты – не такие неженки. Единственное, что мне осталось – это турники во дворе дома, куда я и хожу уже много лет. Тут недавно узнал, что теперь это очень популярный вид спорта, который называется «workout».

– Сколько надо заниматься, чтобы быть в форме? Например, тебя приглашают срочно сыграть Концерт Шумана – кого-то заменить. На его повторение сколько надо времени?
– Один день.

– Ну, это сочинение популярное. А вот ты играл Сонату Бриттена, ее за сколько можно восстановить в пальцах?
– Тоже за один день.

– И для тебя нет никакой разницы между классикой и современной музыкой?
– Дело в том, что я всё стараюсь исполнять наизусть. Тогда весь нотный текст – в голове, и его вспомнить технически – не проблема. Конечно, знание нот – это не всё. Произведение начинает «жить», когда ты его сыграешь публично, потом – отложишь, снова к нему вернешься. Нужно время для вчувствования в музыку.

– Многие виолончелисты увлекаются транскрипциями. Ты, наверное, тоже играешь скрипичную Чакону Баха, к примеру. Но насколько правомерен по отношению к авторскому замыслу такой вариант?
– Чакона, считаю, на виолончели звучит ничуть не хуже, чем на скрипке. Бах ведь – органный композитор, и поэтому у него фактура не столько струнная, сколько органная, требующая особого объема, насыщенности звучания. Я так во всяком случае ее ощущаю. Чакону мы играем просто на октаву ниже, но в оригинальной тональности, в отличие от альтистов.

– У тебя есть целый диск – скрипичные шедевры на виолончели! Какой там репертуар?
– Скерцо Брамса, Сицилиана Баха, «Цыганские напевы» Сарасате. Обычно виолончелисты играют только первую часть этой пьесы. Но если найти правильные темпы и манеру звукоизвлечения, то и быстрая часть, тот самый забористый чардаш, получается вполне сопоставимой со скрипичными интерпретациями. Я сейчас осуществил новый вариант записи, и мне кажется – получилось удачно.

– Для тебя важен ли статус виртуоза?
– Для меня важно прежде всего содержание. Если, к примеру, в финале до-мажорного Концерта Гайдна не осадить темп, то музыка – исчезает, остается только «чёс». Когда учился в консерватории, то, признаюсь, увлекался скоростями. Сейчас пересмотрел свои взгляды.

– Ты часто участвуешь в разных камерных ансамблях.
– О да. Проще, наверное, перечислить, с кем я не играл! Последние три года мы особенно много выступаем с Алексеем Гориболем, который, кстати, имеет огромный опыт работы именно с виолончелистами. У Алексея вообще виолончель – любимый инструмент. Эта его привязанность к инструменту вылилась в создание программы и диска «Дубовый лист виолончельный». Я необыкновенно благодарен нашему продюсеру Раисе Фоминой за неизменную поддержку нашего дуэта все эти годы. Из наших ближайших планов – исполнение всех виолончельных сонат Бетховена.

– Ты как осваивал барочную манеру?
– Если речь о посещении чьих-то уроков – то этого не было. Слушаю, как и все мы, записи, анализирую. Конечно, я не играю Баха и Дворжака одними и теми же приемами.

– Кто тебе нравится из западных виолончелистов?
– Йо-Йо Ма.

– На записях, возможно, он интересен. Но когда играл в Большом зале консерватории, то не произвел ошеломляющего впечатления. Плоский звук, не заполнявший БЗК…
– Я слышал такие отзывы. Но меня привлекает его искренность и невероятное качество – я говорю сейчас об интонации, штрихах, фразировке. Он играет практически идеально. Если вспоминать артистов из прошлого поколения, то – Жаклин Дюпре, она необыкновенна в романтических концертах. Еще – Даниил Шафран.

– Твое согласие принять участие в концерте определяется только фактором свободного времени?
– Должны быть или приятная компания, или нормальный гонорар. В противном случае – непонятно, зачем это надо.

– Есть творческие амбиции, «высокие цели», к которым ты стремишься в своей карьере?
– Наверное, не скажу ничего оригинального: хочется играть с известными оркестрами, хорошими дирижерами.

– А стать виолончелистом № 1, хотя бы в масштабах России?
– Ты о статусе? Мне кажется, это не имеет отношения к музыке. Мои цели лежат в области исполнительства: сыграть все сюиты Баха или сонаты Бетховена, чтобы художественные задачи были достигнуты, чтобы все «клево» получилось.

– А будет или нет резонанс от этого, тебя не интересует? Вот зачем вообще все это – выходить ежевечерне или еженедельно на сцену и играть?
– Наверное, я без этого не могу, это уже смысл моей жизни.

 
   
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2018
Журнал Музыкальная жизнь