Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Интервью
Музыкальная жизнь №12, 2014
Дмитрий КОРЧАК:
Мы выступаем ради публики, дарим ей результаты своей долгой и интересной работы
 
  Дмитрий Корчак – самый известный и востребованный русский тенор нового поколения. На Западе, впрочем, его чаще называют «итальянским тенором с русской душой», или даже – «новым Паваротти». Как и многие певцы этой плеяды, сделавшие успешную мировую карьеру, Корчак вышел из класса Дмитрия Вдовина. Сегодня его имя украшает афиши престижнейших европейских театров и фестивалей. В последнее время, после паузы в несколько лет, Дмитрий Корчак всё чаще выступает и в России, с каждым разом увеличивая число своих поклонников. Вот и в нынешнем декабре его имя не сходит со столичных афиш. В Светлановском зале ММДМ он поет в бетховенской «Торжественной мессе» и принимает участие в новогодней программе Владимира Спивакова. А в Большом зале консерватории в начале месяца исполнил вместе с ГАСО имени Е.Ф. Светланова под управлением Патрика Фурнийе фрагменты из французских опер. Между репетициями и выступлениями певец нашел время для интервью «Музыкальной жизни»

Анна СУМИНА
 
– Вы больше известны в качестве исполнителя белькантового репертуара. Но вот совсем недавно мы услышали вас на сцене Музыкального театра имени Станиславского и Немировича-Данченко в партии Вертера, а теперь вы всю программу в БЗК посвятили французской опере. Можно ли в этой связи говорить о новых репертуарных приоритетах?
– Выбор программы связан прежде всего с тем, что в Москве я должен всегда показывать новую программу. И в этом концерте очень много произведений исполнял впервые. Французская музыка является частью моего репертуара, пусть пока и не очень большой, но особо для меня значимой, и хотелось это продемонстрировать. Но конечно, мы, вокалисты, выбираем тот репертуар, который подходит для нашего голоса. Только у кого-то эти рамки шире, а у кого-то – уже.

– Планируете ли вы расширить свой французский репертуар также и в театре? Например, прозвучавшие в этом концерте каватины Фауста и Ромео можно ли рассматривать как «заявки» на ближайшее будущее?
– Для тенора обращение к операм французских композиторов характеризует не только его лирическую принадлежность, но уже и некоторую зрелость как музыканта. Естественно закрадывающиеся мысли о расширении репертуара постепенно всё больше приближают меня к новому этапу творчества, включающему, конечно же, жемчужины французской оперы. Ромео, Фауст, Вертер или Фернандо в Фаворитке – партии серьезные, они требуют большей плотности голоса, нежели в операх Моцарта или Россини, большей экспрессивности, но при этом пение должно оставаться в высочайшей степени элегантным и стильным. В последнее время я начал ощущать готовность голоса следовать в этом направлении. И намерен постепенно включать в свой репертуар полноценные партии в операх французских композиторов.

– В одном из предыдущих интервью вы говорили, что свою европейскую карьеру начинали не с русской музыки, как того можно было бы ожидать, а с западноевропейской. Почему так?
– Я не хотел приезжать в Европу только как русский певец с русским репертуаром – в этом нет ничего нового, хотя нет и ничего плохого. Понятно же, что немец исполняет свою национальную музыку лучше, чем мы, а мы поем лучше русскую. Я же хотел себя зарекомендовать как певца, специализирующегося на европейской классике – итальянской, французской, немецкой. Затем уже можно было показать, что и Ленского могу спеть.

 
 

– У вас есть какое-то свое особое отношение, особый подход к этой знаковой для тенора партии?
– «Евгений Онегин» – безусловно, самая популярная опера русского репертуара. Ее поют все, поют по-разному: и хорошо, и плохо, и просто громко... Для меня целью было прийти в нужный момент в нужный театр и показать в этой партии что-то новое. И для меня был очень важен уровень театра, где я хотел бы ее спеть. Наиболее памятными стали для меня спектакли в Валенсии и, конечно, в Венской Опере, где вместе со мной пели Анна Нетребко (Татьяна) и Дмитрий Хворостовский (Онегин). Также я испытал необыкновенные чувства, когда спел эту оперу в Михайловском театре. Атмосфера Петербурга – особенная: ты ходишь по тем улочкам, где жил Пушкин и творил эти строки, чувствуешь дух Пушкина и Чайковского.

– Вы начинали не как типичный вокалист, поскольку учились в Академии Хорового искусства (АХИ). И вы всегда говорите, как много значит для вас Виктор Попов. Что лично вас с ним связывает?
– Виктор Сергеевич сыграл огромную роль в формировании русской хоровой школы, а для меня он был еще и очень близким человеком. То же самое могли бы сказать многие тысячи ребят, вышедших из АХИ. Все они стали не только музыкантами, но и в первую очередь хорошими людьми. Отношения у них с Поповым могли быть разными – кто-то его просто боялся, но никто не станет отрицать факта, что Виктор Сергеевич каждому помог в его формировании. Этот человек взрастил многие поколения, которые теперь ему благодарны за то, что он с ними был. Я же окончил Академию и как вокалист, и как хоровой дирижер, но потом мне пришлось выбирать.

– А как началось ваше сотрудничество с Владимиром Спиваковым?
– Еще будучи студентом, я начал ездить выступать с нашим хором. У Спивакова есть фестиваль в Кольмаре, где он меня впервые и услышал. А потом у него возникла идея сделать оперу Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери», где всего два певца. Сальери пел Сергей Лейферкус, а для партии Моцарта Владимиру Теодоровичу нужен был молодой певец, и он пригласил меня. С этой оперой мы объездили очень много стран.

– Кстати, о Моцарте. Намерены ли вы развивать свою моцартовскую линию? Вы поете Дона Оттавио – а как насчет Тамино, Бельмонте или Феррандо?
– Тамино я уже пел в Цюрихе, а Феррандо только в прошлом сезоне исполнил на сцене «Пале Гарнье» в Париже. В партии Дона Оттавио мне уже в ближайшее время предстоит дебютировать в «Метрополитен-опера». Так что Моцарт присутствует в моей жизни постоянно. Как сказал Зубин Мета, Моцарт очищает от шлаков. Естественно, он имел в виду шлаки музыкально-технические. Я считаю, что и музыка Россини – такая же кристальная, требующая полного контроля над звуком, дыханием, чистоты звука и стиля – должна быть обязательной в багаже любого певца. Это позволяет звучанию голоса всегда быть легким и сфокусированным.

– В последнее время дифференцируют западную и советскую оперную школу, теноровую в частности. Как вы считаете, верно ли это?
– Это различие есть, но его как бы и нет. Когда нас учат петь, мы берем за основу, за эталон бельканто. Когда много позже, уже освоив бельканто, человек включает в свой репертуар музыку немецкую, французскую, итальянскую, русскую, то он должен всё петь хорошо, но петь по-разному. Есть свои особенности и правила в каждом из этих направлений (хотя и внутри школ тоже есть различия: петь Россини и Пуччини – совсем разные вещи). Нужно взять за основу хорошую первоначальную школу, а потом на нее уже накладывать другие навыки относительно национальных особенностей исполнения. Разве Лемешев, Образцова, Атлантов не могут причисляться к итальянской школе? Есть особенности голоса, тембра, которые могут быть связаны даже с климатическими условиями места проживания певца, с его физиологией. Часто слышишь, что ругают русскую оперную школу: мол, плохая она. Это не школа плохая, а петь люди не умеют. Но настоящая русская школа – это великие певцы, с сильными голосами, с колоссальной культурой пения, произношения, образа.

– Певец проходит огромный путь – от разучивания партии и создания образа до выхода на сцену, к зрителю. Что для вас важнее: процесс рождения образа, появление этой новой жизни, или часы на сцене, энергетика от исполнения?
– Спектакль – это совокупность взаимоотношений между артистами. Мне интересно творчески впитывать в себя идеи других людей, сочетая их со своими, и получать что-то новое. Кульминация – это спектакль. Мы выступаем ради публики, дарим ей результаты своей долгой и интересной работы.

– А что для вас хорошая или плохая режиссура? Играет ли это для вас важную роль?
– Конечно, играет: режиссер может убить или сделать спектакль. Я не делю режиссеров на современных и не современных, я их делю на режиссеров и не режиссеров. Сегодня в наш жанр порой приходят люди, которые понятия не имеют, что такое опера, голос, музыка. В оперных спектаклях свои законы, а условность часто перерастает в данность. Важно, чтобы режиссер мог принять эту данность, в чем-то даже переступив через свое «я», потому что иначе будет очень сложно построить спектакль. Данность – то, что никак нельзя игнорировать: музыкальный материал, либретто, результат сотворчества композитора и либреттиста, это нужно уважать. Нужно также принимать во внимание возможности певцов и хора. Есть еще и оркестр, его взаимодействие с хором и солистами. За месяц репетиций – сначала под рояль, потом с оркестром, который сидит в яме и нам не виден – все эти условности нужно решить совместно. Понятно, что «рулем» спектакля является дирижер, но создается он всё равно всеми вместе, и только в этом случае он будет цельным. Если профессиональный режиссер имеет понятие обо всех этих моментах, тогда для меня нет различия, современный ли это режиссер, ставит ли он спектакль в мехах и коронах, или в чем-то еще. Первичен талант человека.

– Расскажите еще о своих планах на ближайшее время.
– После дебюта на сцене «Метрополитен-опера», о котором я уже говорил, предстоят «Пуритане» в Турине, спектакли в Венской Опере, брюссельском Ла Монне, а также множество концертов на фестивалях, в том числе и в России. В частности, в Михайловском театре в Санкт-Петербурге и в Доме музыки в Москве.

– Какие ощущения оставил у вас концерт в БЗК, с которого мы начали наш разговор?
– Есть такие намоленные места, ставшие уже настоящими храмами искусства. Уже сама история этого чудесного Большого зала Московской консерватории и выступавших в нем гениев говорит о том, что ни один музыкант не может перешагнуть порог его сцены без трепета. Конечно, постоянно ощущать вот это величие и значимость места непросто, но в то же время энергетика зала, заполненного до отказа, несет вас вперед. Я чувствовал какую-то помощь извне. Чувствовал уникальность акустики зала, звук потрясающего оркестра имени Евгения Светланова и профессионализм моего друга, французского дирижера Патрика Фурнийе, соединившего воедино всю программу концерта. И в такие моменты ты забываешь о своем самочувствии, о трудностях программы – ты просто счастлив.

 
   
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2014
Журнал Музыкальная жизнь