Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Интервью
Музыкальная жизнь №10, 2015
Георгий ИСААКЯН: Нам нужно «Новое Просвещение»
 
  50 лет назад в Москве открылся уникальный музыкальный театр для детей. Его основательница, легендарная Наталия Сац, с самого начала сформулировала кредо, которому театр не изменяет уже полвека: не заигрывать со своей публикой. Другое дело – магия сцены, помогающая юному зрителю полюбить непривычные жанры – оперу, балет, ощутить богатство эмоций, даруемых музыкой. В последние годы театр активно ищет новые формы взаимодействия со своей публикой, используя самые современные технологии – свет, мультимедиа. Рассказывая о новинках юбилейного сезона, художественный руководитель театра, режиссер Георгий Исаакян затронул важнейшие темы – о философии искусства для детей, о запросах времени и позиции художника
Евгения КРИВИЦКАЯ
 

– Георгий Георгиевич, а нужен ли специальный музыкальный театр для детей?
– Этот вопрос периодически ставится, мы вроде бы находим ответ, но, как и всё в сфере культуры и искусства, ответ этот временный. Мне кажется, что сейчас такой оперно-балетный театр для детей даже актуальнее, чем это было 50 лет назад, в момент его появления. При советской власти, как бы ни относиться к этому режиму, в сфере гуманитарного образования и воспитания детей существовала четкая система, вовлекающая их в классическую культуру. Сегодня, когда информационное пространство в большей мере попсовое, «сниженное», такой театр важен и нужен как территория, где с ребенком не заигрывают как с потребителем, где пытаются строить достаточно сложные этические и эстетические взаимоотношения.
Конечно, взрослые театры выпускают детские программы, спектакли, но, как мне кажется, эта деятельность все-таки не носит регулярный характер. Более того, многие проекты в какой-то мере возникали благодаря нам. Долгое время не было очевидно, что ребенку в детстве надо знакомиться с оперой или балетом. Лишь 15-20 лет назад возникло осознание проблемы, и теперь в театрах создаются специальные департаменты образования, где изучаются способы взаимодействия с детьми разных возрастных групп.
Имея Детский музыкальный театр имени Сац, мы обладаем эксклюзивным инструментом работы с детьми: в мире нет такой практики, таких зданий, как у нас, такой труппы. Можно, разумеется, перепрофилировать его, сделав еще один центр неизвестно какого предназначения. Но уверен, что театр в нынешнем виде, с его репертуаром, отвечает самым современным теориям об эстетическом воспитании.
Например, «Петрушка» Стравинского – по традиционным представлениям, серьезный, даже эстетский спектакль. Но у нас он нашел «свою нишу», дети смотрят его с восторгом, не осознавая, что тут сложная музыка Стравинского, модернистская хореография Фокина...

– С вашим приходом репертуарная политика театра кардинально поменялась.
– Я работаю в разных театрах, осмысливаю чужой опыт и рефлексирую на тему того, насколько оправдано наше такое эксклюзивное существование. Мне кажется, что территория детского музыкального театра – территория пока не «вытоптанная»; мало того, мы себе время от времени позволяем экстремальные вещи, которые крупные театры себе позволить не могут – назову, к примеру, «Маленького Арлекина» на музыку немецкого авангардиста Штокхаузена. Если посмотреть на афиши, то детям обычно предлагается «Петя и волк» Прокофьева либо «Путешествие по оркестру» Бриттена. Мы же, благодаря нашему особому положению, видим какие-то вещи шире, чем коллеги.

– В выборе стратегии вы опираетесь на рациональный расчет или вас «ведет» интуиция?
– Думаю, разумный менеджмент наполовину состоит из стратегического планирования, а еще – из чуткого реагирования на то, как всё меняется вокруг. Генеральная установка – что такой театр наделен особой миссией, я на ней настаиваю и считаю базой, на которой дальше можно строить разные здания. Что касается каждого отдельного решения, то что-то может возникнуть спонтанно, из случайного разговора, а что-то — как продолжение уже имеющихся проектов.

– А включение в афишу старинных опер – вы с этой идей изначально пришли в театр?
– Скорее нет, хотя я много занимался этой музыкой и считаю ее для себя одним из главных направлений. Но во время реконструкции Малой сцены, когда возникло понимание необходимости «нового» репертуара, появления альтернативной художественной программы именно для такого, особого, современного пространства, стало ясно, что там должны происходить экстраординарные вещи, которых нет ни в одном столичном музыкальном театре. Тогда внутри этих размышлений возникла «Игра о душе и теле» Кавальери. Следом появилась серия камерных балетов – их рождение тоже «стимулировали» возможности Малой сцены. У нас идут «Шерлок Холмс», «Стойкий оловянный солдатик» – спектакли разные по эстетике, по целевой аудитории, но в равной степени, на мой взгляд, успешные в реализации.

– В чем секрет, что детей в вашем театре не отпугивают столь сложные вещи?
– Искусство – вещь контекстуальная, от того, в какое окружение вписан спектакль, он может по-разному выглядеть. Мы выпустили «Золотого петушка» – реконструкцию дягилевского спектакля 1915 года. Когда век назад его показывали в Париже, никто и не думал о детской аудитории. Он задумывался как суперэстетская вещь с декорациями Натальи Гончаровой – русская экзотика, огромные цветы, орнамент, буйство красок – золото с красным, – всё это тогда ошеломило парижан. Теперь, спустя 100 лет, когда постановка идет в детском театре, сюда не попасть, аншлаги, публика сидит в проходах: привлекают, с одной стороны, имена Дягилева и Гончаровой, с другой – Пушкина, Римского-Корсакова, жанр сказки, опера и балет «в одном флаконе». Ребенок очень многое получает, увидев подобный спектакль.
Если пытаться начинать новую эпоху – понятно, что постмодерн заканчивается и на его месте должно появиться что-то другое, – это могло бы быть Новое Просвещение. Все мировые усилия последних тридцати-сорока лет были направлены на такую тотальную умственную деградацию, что Новое Просвещение – это то, что очень нужно. Наш театр в данном контексте окажется «на острие времени».

– Поздравляю, вы только что сформулировали новую идеологическую платформу!
– Благодарю (смеется).

– За 50 лет состоялось множество премьер, вам пришлось произвести селекцию. Наверное, наряду с удачами, бывали и слабые или конъюнктурные спектакли?
– Внутри театра мы постоянно размышляем, вместе с Роксаной Николаевной Сац многое перебираем из прежних названий, оценивая, что можно считать завоеванием, а что поражением, я спрашиваю ее, какие названия она считает состоявшимися, о каких сожалеет, что считает незаслуженно забытым...

– У вас такие откровенные дискуссии?
– Да. У нас открытая и честная атмосфера. Придя в театр, я сразу же обозначил главный принцип: мы не можем лгать, потому что наши самые честные на Земле зрители нам в лицо высказывают свое мнение. Дети ведь не понимают табели о рангах, для них иерархия мира выглядит иначе: хорошо – плохо, честно или нечестно.

– К юбилею объявлена новая версия «Синей птицы». Как ваши коллеги восприняли это «покушение» на святыню?
– Повторюсь: мы абсолютно откровенны друг с другом внутри театра. Конечно, решение предпринять обновление балета «Синяя птица» потребовало определенных усилий. Это не только символ театра, но и символ семьи Сац.
Но есть понимание, что эстетика очень изменилась, возможности труппы сильно возросли. И наш юбилейный сезон увенчается «Синей птицей», «рассказанной» на новом хореографическом языке. Если мы воспитываем вкус, воспитываем зрителя завтрашнего дня, то он должен понимать современный язык искусства.

– Музыка позволяет сделать такой апгрейд?
– Окончательный результат мы увидим через полгода, но знаю, что балетмейстер-постановщик Кирилл Симонов обладает тонким художественным чутьем и не станет калечить музыку. Есть ряд любопытных идей насчет восстановления эпизодов, выпавших при первой постановке, по введению новых кусков музыки. Их нашла Роксана Николаевна Сац в архивах МХТ, и они, как и многие другие эпизоды, прозвучат в новой оркестровке Ефрема Подгайца.
Аналогичный путь был у «Золотого петушка», когда Вячеслав Окунев полгода собирал версии гончаровских эскизов в разных коллекциях. Поскольку некоторые картины существовали в трех-четырех вариантах, надо было понять, как они выстраиваются в едином пространстве спектакля. Конечно, маленькому зрителю необязательно знать всю «кухню», но когда за каждым спектаклем стоит такая тщательная подготовительная работа, то невольно ощущаются эти двойные-тройные смыслы.

– Задавая предыдущий вопрос, я имела в виду прежде всего «Морозко» – такую наивную сказочку…
– Да, «Морозко» – дитя своего времени: начинает звучать музыка, и мы вспоминаем советскую мультипликацию 1960-х годов. В чем-то ностальгическая для нас, абсолютно наивная, без «подтекста» и «двойного смысла», и у нас были серьезные дискуссии, надо ли этот второй-третий план насильно создавать? Не разрушится ли ткань произведения? И что это такое – «новая наивность»?
Все эти мысли – рефлексия по поводу интонации, с которой мы обращаемся к нашим зрителям.

– Сегодняшняя афиша демонстрирует очевидное стремление к серьезному разговору. Скажите, вы искренне верите, что наши дети способны понять такой сложный материал, как, скажем, «Игра о душе и теле» – первая в музыкальной истории духовная опера?
– Мне приходилось уже давать ответ на подобный вопрос. Мы только думаем, что знаем, как формируется человек. Предполагаем, что надо ему давать всё лучшее и тогда из него что-то получится. Но даже в самых прекрасных семьях периодически вырастают странные персонажи. Или, наоборот, в неблагополучных семьях появляются небесные создания. Но уверен, что прикосновение к высокому – это все-таки шанс. Не знаю, кем бы я вырос, если бы две мои тетушки не готовились к экзаменам в консерваторию, когда я младенцем лежал в кроватке. Рядом стояло фортепиано, и они играли инвенции, фуги, этюды – весь консерваторский репертуар «протек» через мою детскую колыбель. Думается, что моя завороженность музыкой проистекает из этого. Сейчас вокруг детей редко складывается подобная культурная среда: везде звучит эстрада, чаще всего – ужасающе низкого уровня. Что может в этом случае вырасти в душе ребенка?
Пусть будет хотя бы полтора часа Эмилио Кавальери и сложного разговора о том, что есть Небо и что есть – Человек. Тут важно было найти правильную подачу материала, чтобы «не взгромоздиться на кафедру» и не читать проповедь, думая, что ты знаешь больше, чем твой зритель. Не впасть в дидактику. Мы со сцены говорим, что надо отвлечься от всего материального и отдаться Небу, а ребенок потом выходит на улицу и видит ровно противоположное. Стоит поразмышлять, как поставить эти вечные вопросы, чтобы он захотел поискать на них ответы.

– С самого начала театр Наталии Сац строился на тесном общении с современными композиторами. Сейчас дверь по-прежнему открыта?
– Нам тоннами присылают детские мюзиклы, и я вынужден с извинениями отвечать, что мы не занимаемся всерьез этим коммерческим по сути жанром. Это не наша территория, я честно говорю об этом и с коллегами, и с властью: мы не будем зарабатывать на снижении художественных принципов. Приходится исполнять «сложное танго», чтобы не сказать впрямую «нет».

– Прекрасная и остроумная метафора!
– Ну да, менеджмент – это такое танго, где ты делаешь шаг навстречу и отступаешь обратно, отклоняешься в сторону, совершаешь резкий пируэт... Конечно, есть счастливые фанатики, несгибаемо идущие по прямой, но я не из их числа: жизнь настолько многообразна, что хочется успеть познать ее разные стороны.
Да, мы говорим, что мюзиклы – не наш профиль, но при этом заказываем одному из лучших композиторов современности Александру Чайковскому мюзикл «Оливер Твист» в качестве разового опыта хождения на эту территорию. Кроме того, эта работа вышла далеко за рамки жанра: серьезная работа, почти опера – я бы определил «Оливера» как драматический мюзикл. В любом контакте с современным композитором – а у нас в афише более половины названий связано с ними – мы размышляем, зачем мы это делаем, что мы хотим заронить в сердца наших зрителей. Благодаря государственному финансированию мы можем позволить себе роскошь – думать не только о зарабатывании денег, но и о душе.
Зрительский успех важен. Но какой? Не столько в виде купюр, принесенных в кассу, а как отклик, резонанс, в виде дискуссии между детьми и родителями, в виде бесценного опыта совместного эмоционального переживания. На днях к нам приводила дочку Илзе Лиепа. И потом мне призналась, что после спектакля они долго его обсуждали. Вот это дорого. Мы не тешим себя иллюзиями, что искусство многое может изменить в этом мире: просто стараемся внести посильный вклад в его «очеловечивание».

– Премьера октября – «Лисичка-плутовка» Яначека, и, кажется, в Москве она никогда не шла?..
– Мы ведем глобальное расследование, и вроде бы в Москве опера не ставилась. Тогда это событие вдвойне, поскольку «Лисичка» будет поставлена не только в нашем театре, но и в Камерном театре имени Покровского – буквально через три недели после нас.

– Удивительное совпадение? Или недальновидность менеджмента?
– Мы свои планы объявили гораздо раньше. Когда услышали о второй «Лисичке», то пытались обсудить с коллегами ситуацию. У Яначека, композитора нами незаслуженно забытого, есть и другие великолепные оперы – «Катя Кабанова», «Записки из мертвого дома». Но в итоге мы получим двух «Лисичек» – думаю, это будет любопытно.

– Яначек – один из сложнейших композиторов и для исполнения, и для зрительского восприятия. Что подтолкнуло вас к выбору его в афишу детского театра?
– «Лисичка» – одно из самых необычных сочинений в мировой оперной культуре. Сюжет возник из комикса, но в опере он подчас глубже философского трактата. Партитура состоит наполовину из симфонических картин. Для нас это «прыжок в неизведанное». Но вся труппа очарована этим произведением – его музыкой, бесконечной мудрой печалью, особым взглядом на нашу жизнь.
Дело ли детского театра заниматься интерпретацией таких сюжетов? Думаю, да. Этот вопрос задается по поводу каждого второго нашего спектакля. И «Игра о душе», и «Любовь к трем апельсинам», и Стравинский подвергались сомнениям. Приходится рисковать, но зато организм вырабатывает много адреналина.

– У вас опера Яначека пойдет не под оригинальным названием. Почему?
– При названии «Похождения лисички-плутовки» мы были бы обречены на дошкольную аудиторию, несмотря на указание 12+. Надеемся, что слова «Лисичка. Любовь» наведут родителей на определенные мысли – стоит ли вести маленьких детей, и в то же время вызовут интерес у тинейджеров, которым прежде всего адресована постановка.

– В нынешнем сезоне театр имени Сац будет «гастролировать» по Москве. Это очень необычный ход, прокомментируйте его!
– Поскольку юбилей – не только подведение итогов, но и поиск новой идентификации, то одним из самых ярких трендов сейчас является театр, выходящий за свои рамки. Европейское оперное пространство имеет целый набор инструментов: open air, историческая реконструкция. Помещая произведения в необычную обстановку, ты вдруг получаешь неожиданный взгляд на него.
Нам показалось, что наши спектакли, сыгранные вне родных стен, тоже позволят и нам, и публике взглянуть на них с новой стороны. Это будут сцены других московских театров, каждая из которых обладает своей магией.
Мы только что показывали «Репетицию оркестра» в Таллинне, в развалинах монастыря XV века, и получилась совсем другая история. Она стала более феллиниевской: если помните, в фильме действие разворачивается внутри храма во время реставрационных работ. А когда в момент звучания вступления к «Травиате» в окно ударил луч заходящего солнца, осветив дирижера, то возникло ощущение сакральности происходящего.

– В таллиннской версии сохранилась видеопроекция?
– Конечно! Проекция и позволила совсем другому типу зрителя понять происходящее. Она стала «мостиком» в жанр оперы-кино. Так что уверен – наши путешествия к коллегам в Большой театр, Музыкальный театр имени Станиславского и Немировича-Данченко, Московскую филармонию, РАМТ принесут нам новые художественные ощущения.

– Уже есть график показов?
– В Камерном театре имени Покровского планируем показать «Съедобные сказки» Броннера – спектакль, при всей своей детскости, затрагивающий очень серьезные темы. В Молодежном театре – «Репетицию оркестра». «Игру о душе и теле» мы будем представлять в Музее имени Пушкина и в ММДМ, в театре Станиславского – «Лисичку», в Новой Опере – «Золотого петушка», а в обновленном «Геликоне» мечтаем показать «Иоланту» Бертмана. В свою очередь столичные музыкальные театры покажут свои спектакли у нас. Я, например, с нетерпением жду «Холстомера» на нашей сцене, где совсем иная геометрия и аура, чем в Камерном театре.

– Вы упомянули Музей имени Пушкина на Волхонке. Где пройдут представления?
– «Альцина» состоится в рамках «Декабрьских вечеров» в Белом зале, «Игра о душе и теле» планируется в Итальянском дворике, где установлена копия портала «Златые врата»: мне кажется, она там прозвучит фантастически.
Такие рефрены, рифмы в творчестве мне представляются важными. Сейчас, говоря о театре, чиновники всё больше оперируют далекими от нашего дела терминами: не спектакли, а мероприятия; не творчество и социальная миссия, а «услуги», которые мы оказываем населению. А вот такие «выпадения» из регулярной деятельности позволяют нам вновь ощущать себя творцами, а не работниками сферы услуг.

 
 
 
 
 
   
 
 
 
 
 

 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2018
Журнал Музыкальная жизнь