Критико-публицистический журнал «Музыкальная жизнь»  
 
  главная контакты карта сайта  
 
 
 
 
Интервью
Музыкальная жизнь №11, 2016
Антон БАТАГОВ: Я снова уезжаю и снова возвращаюсь
 
Пытаюсь вспомнить, каким он был в 1980-е, когда мы учились в Гнесинской десятилетке. Кажется, уже тогда начались его эксперименты с репертуаром: пока одни соревновались в скорости исполнения «Исламея» Балакирева, он начинал постигать медитацию через музыку Мессиана. Антон Батагов первым исполнил и записал его фортепианный цикл «Двадцать взглядов на младенца Иисуса» для фирмы «Мелодия». В своей жизни артист не идет проверенными тропами: не то чтобы специально, просто живое восприятие мира позволяет ему заинтересоваться тем, что выходит за рамки обыденного. Ему интересно сотворить собственную Вселенную, обустроив на свой лад. Поводом для нашей беседы стал ближайший концерт Антона Батагова в Камерном зале Международного дома Музыки и выход его нового диска (тоже на «Мелодии») с провокационным названием «Чайник».

Евгения КРИВИЦКАЯ
 
 

– Антон, на обложке действительно чайник! И не сразу понимаешь, что речь не о рекламе напитка или продукции Императорского фарфорового завода, а о вашем выступлении на конкурсе имени Чайковского.
– Ну… там наверху честно написано официальное название диска. Вот видите – «Конкурс Чайковского 1986», но для краткости и меньшей серьезности он называется «Чайник».

– Экстравагантность дизайна всё перекрыла!
– Так и задумано.

– Вы собираетесь анонсировать его выход со сцены ММДМ?

– Мы играем дуэтом вместе с Полиной Осетинской. Так совпало, что у Полины тоже выйдет диск, где она исполняет сочинения Чайковского, что так же, как в случае с «Чайником», не имеет отношения к программе нашего концерта. В Доме музыки мы обнародуем два наших новых релиза и, безусловно, что-то расскажем со сцены.

– Смотрю, вы много выступаете в ММДМ.
– Так сложилось, что когда три года назад я вернулся к публичным выступлениям в Москве, я стал играть почти всегда именно в Доме музыки. За исключением самого первого концерта в Рахманиновском зале и участия в цикле Юровского в КЗЧ, всё остальное происходит в ММДМ. Там у меня и сольный абонемент, и другие вещи. Это замечательное место, по-настоящему современное. Три зала спрофилированы под разные задачи. Камерный зал – акустический, для классических музыкантов. В Театральном зале, такой же вместимости – проекты, где требуется звуковое усиление. А Светлановский зал – универсальный, для всего. И люди в ММДМ работают по-настоящему творческие.

– Вы избегаете привычных форматов концертов, это касается и выбора произведений, и словесного общения с публикой, и самой атмосферы в зале.
– Что касается разговоров с публикой, то перед началом я говорю совсем немного. В основном высказываюсь в Фейсбуке, готовлю слушателей к тому, что будет.
Выходить и просто играть какую-то стандартную программу – мне неинтересно, и это я понял еще в те времена, когда играл на конкурсе Чайковского. Уже тогда я пытался как-то концептуально соединить и осмыслить исполняемые сочинения. Теперь, когда я осознаю себя больше как композитор, стараюсь создать некое целое из музыки разных эпох, одно большое сочинение, автором которого является сегодняшнее время. А я оказываюсь со-автором, как, впрочем, и те композиторы, которые всё это написали 300 лет назад или только что. Мы все вместе творим это новое целое.

– Расскажите подробнее о своих проектах в ММДМ.
– Мой сольный абонемент – «Рояль. Рестарт». Там я играю и «чужую» музыку, и свою. Еще один проект – абонемент «Нормальная музыка». Я его придумал, а участвуют в нем самые разные люди. Там звучат камерные сочинения, и в каждом концерте есть герой – современный композитор, чья музыка исполняется в программе. Но также туда входят и сочинения других авторов, выбранные этим «героем» по принципу духовного родства. То, что ему нравится, то, что на него повлияло. То есть важно показать, что у новой музыки есть истоки и корни.

– Рояль является главным инструментом для вас – и как исполнителя, и как композитора?
– Разумеется. Так получилось благодаря моей маме. Она обладала даром объяснить, что в музыке происходит и как через фортепиано передавать то, что происходит не только в музыке, но и в мире. Довольно рано для меня родной стала и электроника. Возможно, потому, что у синтезатора есть клавиатура, и я тоже чувствую, что это близкий мне механизм передачи идей.
Электроника с тех времен колоссально видоизменилась. Многие считают, что это «неживой» инструмент, что совсем не так. Это просто современный способ, позволяющий соединить что угодно с чем угодно. Например, в моей рок-кантате, студийным сведением которой я сейчас занимаюсь, участвуют не только рок-инструменты, но и скрипка, альт, виолончель. Но они издают звуки, которые мы с ними не ассоциируем.

– Читала в вашей биографии, что вы долгое время жили в Америке, а теперь вернулись в Россию.
– Это не совсем так. Я периодически уезжаю, потом возвращаюсь. Потом опять уезжаю и опять возвращаюсь. Всё зависит от творческих процессов, которые сами себя планируют. Последние три года я больше здесь, в России, но постоянно езжу туда.

– Вы плывете по течению обстоятельств?
– Я плыву по течению кармы.

– А что вам дала Америка?
– Там я могу делать проекты, которые нельзя сделать в России. И наоборот. В Америке – это и записи, и необычные концерты, как скажем, программа с тибетской певицей Янчен Лхамо, и заказы сочинений. Мы сделали альбом, который вошел в десятку лучших альбомов 2013 года, причем в сфере «новой классики», а вовсе не этники. Из последнего: в августе в Нью-Йорке вышел диск, где записаны мои фортепианные транскрипции некоторых сочинений Филипа Гласса. Это вроде бы исполнительская работа, но в то же время и композиторская.

– Вы ведь дружны с Глассом. Расскажите о вашем общении, с чего оно началось?
– Мы познакомились в 1992 году. Я люблю и играю его музыку, и, конечно, общение с ним – это ни с чем не сравнимая школа. Не только в музыкальном смысле. Гласс – человек совершенно бездонной глубины, и при этом – молодой в свои 79 лет, легкий, неформальный, веселый, спонтанный. В последние годы мы довольно часто вместе выступаем, и каждый раз он играет собственные вещи по-разному. Потом, выйдя со сцены, говорит, например: «Мне вдруг вот в этом такте захотелось сыграть не так, как я написал 20 лет назад, а вот так. Хорошая, кстати, идея!»
Гласс считает, что быть композитором, который не играет – неправильно. И исполнителю желательно тоже сочинять или импровизировать. Потому что если это разделить, музыка умирает. Точки и черточки – еще не музыка, а только схема, из которой получаются самые разные вещи, в зависимости от личности того, кто эти точки превращает в звук. И тайна воздействия музыки – именно вот в этом моменте коммуникации.

– Вы собираетесь в январе сыграть в ММДМ все этюды Филипа Гласса…
– Да, дело в том, что мы иногда исполняем этот огромный цикл (два с половиной часа), поделив его между несколькими исполнителями – сам автор, японская пианистка Маки Намекава, я и еще некоторые музыканты. Не только в Америке, но и в других странах. Вот на днях играли в Литве и Италии. Помните, в начале 1990-х была популярна песня «We are the world», которую пела команда звезд с Майклом Джексоном. Вот это примерно в таком духе, только в совсем другом жанре. Музыканты разных стран объединяются в такой культурный проект. А теперь я один сыграю все этюды в России.

– Вы категорически отказались говорить о кино, занимавшем такое значительное место в вашем творчестве…
– Просто меня постоянно спрашивают об этом и том, почему я перестал это делать. В кино надо соблюдать некие общепринятые правила сочинения музыки. Есть авторы, которые их соблюдают и создают профессионально достойные партитуры. Но современный голливудский кинокомпозитор – отдельная профессия, которая практически не имеет ничего общего с профессией композитора. Это скорее звуковой дизайн. Но мне так неинтересно. Думаю, что если проанализировать самые значительные достижения в области киномузыки, то процент созданного по правилам будет равен нулю. К примеру, Майкл Найман перевернул наши представления о том, какой может быть музыка в кино. Всё тот же Гласс – еще больше перевернул. А мне повезло, что, когда я работал с Иваном Дыховичным и на разных телеканалах, я мог сам придумывать правила игры. А потом кино- и теле- период для меня закончился. Сейчас я иногда получаю такие предложения, но отказываюсь, потому что для меня гораздо актуальнее другие формы музыки.

– Судя по биографии, ваша жизнь развивается периодами: вы с чем-то расстаетесь, отступаете, переключаетесь на иные формы творчества. А потом вновь возвращаетесь, перейдя на новую ступень. Это свойство натуры?
– Я не могу всю жизнь заниматься одним и тем же. Бывают пианисты, получившие 14 премий на международных конкурсах и потом десятилетиями играющие одну программу. Это не моя история. Если человек честен перед собой, то, достигнув в какой-то области своего предела и исчерпав свои возможности, должен либо прекратить деятельность, либо в ней должно произойти какое-то качественное изменение. Невозможно годами идти по проторенному пути, оставаясь свежим. Это касается и игры на рояле, и работы в кино и на телевидении. Вернусь ли я к тому, что когда-то делал – вопрос открытый, ответа нет. Когда я почувствовал потребность возобновить концертную деятельность, я вернулся на сцену. Мне кажется, что я сейчас могу что-то делать не так, как делал раньше. Произойдет ли это с работой в кино? Не знаю.

– Можно, задам вопрос теперь про вашу деятельность в России?
– Здесь, прежде всего, контакт со слушателями выходит далеко за рамки собственно музыки. Это очень ценно. И мне очень нравится быстрота осуществления замысла. В Америке всё происходит намного медленнее: с момента, когда тебе пришла в голову идея, до момента ее реализации проходят годы. Здесь всё гораздо динамичнее. Конечно, и тут есть перспективное планирование – сейчас я готовлю свои программы для ММДМ на сезон 2017-18 годов. Но возможны и иные варианты. Летом 2015 года Алексей Айги сыграл свою замечательную курёхинскую программу в Большом зале консерватории. На раскрутку проекта ушло всего три месяца, и зал был битком набит, спрашивали лишний билетик. И это в июле, когда никто на концерты не ходит. В Америке на это ушло бы года три, а то и больше. Или, например, мне очень дорог наш концерт с Теодором Курентзисом на Дягилевском фестивале 2015 года, где мы полтора часа играли медленные части из различных концертов. Когда я рассказывал моим друзьям в Штатах об этом, они завидовали, что можно тут такое делать. На Западе всё стандартизировано: программа обычно открывается небольшой оркестровой вещью, потом концерт с оркестром, а после антракта – симфония. И выйти за пределы этой схемы крайне сложно. Услышишь аргументы: никто не пойдет, музыканты не станут это играть. Мы серьезные люди, зачем вы нам такое предлагаете…
Но есть музыканты, которые и на Западе делают всё по своим правилам, и всё получается. Всё тот же Гласс как-то сказал об этом: «Представьте, что вы пришли в кафе, а все места заняты. Что делать? Единственный выход – принести свой стул и стол». И в России, и в Америке есть плюсы и минусы в том, как организована музыкальная жизнь. Можно пытаться вписаться в тот или иной уклад. Но всё самое интересное – всегда свой стол и стул, а поставить его можно там, где есть смысл это сделать.

 
 
   
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
 
Контакты
 
© mus-mag.ru, 2013-2016
Журнал Музыкальная жизнь